В двери «Беличьего треста» Гриша Чердаков впервые постучал ещё на втором курсе института, когда страстно возжелал крутые джинсы. Беличий трест был организацией старой и уважаемой.
Он существовал ровно столько, сколько существует человеческое «ещё немного — и буду счастлив».
Колёса в нём обновлялись регулярно.
А вот люди — гораздо чаще.
И очередь у двери почти никогда не заканчивалась.
Дверь открыл мужчина лет пятидесяти пяти. Он приветливо улыбнулся и пригласил рукой следовать за ним.
Пока они неторопливо шли на склад, Гриша пытался разглядеть его голову.
Это шевелюра такая…
или рога?
— Вот колесо, — сказал мужчина, — для тех, кто очень хочет новейшие телефоны.
Он указал на другое.
— Рядом посолидней. Для тех, кто мечтает о престижном автомобиле.
Потом остановился возле третьего.
Оно было тяжёлое. Мощное. Стальное.
— А вот это… — он улыбнулся шире. — Для тех, кто хочет стать долларовым миллионером. О, да!
Мужчина поднял брови и выписал руками в воздухе три пируэта, обозначая то ли волшебную цифру, то ли бездонную пропасть, в которую так тянет многих.
— Готов крутить до…?
Он не договорил.
Но Гриша уже понял. И побежал.
В своём первом колесе он бежал как горный козёл, спасающийся от снежного барса — с тем особым остервенением, которое бывает у людей, поверивших в призрачный мираж.
Или делающих вид, что поверили.
Но прекрасно усвоивших наказание за остановку —
презрение окружающих.
Потом было второе колесо.
Третье.
А в четвёртом —
мысли мчались впереди него, сталкивались, визжали и кусали друг друга, как стадо лабораторных крыс, случайно выпущенных из экспериментальной станции.
Ипотека — может это ошибка?
Зачем напялил ипотечный хомут, дурень?
Три кредита — худо брат.
Зачем тебе дорогая машина?
Мебель дороже ремонта!
Завтрашние KPI?!
Коллеги хихикают белоснежными зубами и паркуются на ZEEKR.
Все эти мысли вращались, ускорялись и норовили вылететь из головы через уши и макушку.
С каждым днём бега в колесе на душе у Гриши появлялась пустота.
Пустота гудела, как электростанция.
Конфликтовала с целями колеса.
Но заставить его остановиться — не могла.
Иногда сверху, с металлического балкона, на него смотрел менеджер треста. Он наблюдал спокойно.
С лёгким профессиональным интересом. Так ветеринар смотрит на особенно норовистую, но дряхлую лошадь.
Иногда он записывал что-то в толстую папку.
Иногда кивал.
А иногда тихо постукивал по перилам…
стальными когтями.
Звук был тонкий. Почти нежный.
Но после него колесо всегда начинало крутиться быстрее.
Гриша перестал спать.
Сон был признан неэффективным ресурсом
и аккуратно вычеркнут.
Недосып стал стрессом.
Стресс — аппетитом.
Аппетит — животом.
Живот — личным провалом.
Провал повёл Гришу к нутрициологам.
Но сначала вмешалась жена.
Она посмотрела на него долгим внимательным взглядом и сказала:
— Ты похож на человека, который питается по системе «что попалось — то и судьба».
Через неделю она уточнила:
— Гриша… ты не толстеешь.
Ты расширяешься стремительно, как чиновничий аппарат.
И только потом появился первый нутрициолог.
Первый нутрициолог
Он был похож на толстое яйцо.
Гладкий. Сияющий. Самодовольный.
Он излучал здоровье, как лампочка в холодильнике.
— Яйца — это жизнь! — кричал он, размахивая диаграммами.
— Утро без яйца — утро без будущего!
Он поднял палец.
— Без яйца человек не человек, а плохо собранный конструктор.
Второй нутрициолог
Был похож на гроб.
Худой. Строгий. Пахнущий трагедией.
Он суетливо двигал чёрно-белые таблицы.
— Яйца — это смерть, — прошептал он.
— Каждый желток — шаг в пропасть.
Он посмотрел прямо в глаза Грише.
— Холестерин не забывает.
Пауза.
— И не прощает.
Третий нутрициолог
Менял мнение каждые пять минут.
Но делал это с таким научным видом, что хотелось завыть.
— Яйца можно…
— А если честно — нельзя…
— Только в виде закуски, после трёхсот водочки…
— Но если Луна убывающая…
— Замечу, что самое главное — посчитать молекулы клетчатки, потреблённые в воскресенье с 14:00 до 18:00!
Он поправил очки.
— И боже упаси жевать пищу осознанно. Так вы попадёте в инерционную ловушку детской травмы.
Голова Гриши начала трещать.
Мысли свернулись в плотную спираль, будто их зажали в тиски и начали медленно крутить ручку.
— А глютен?
— А инсулин?
— А микробиом?
— А если вы подумали о сахаре — это уже сахар!
Гриша выходил с дрожащими руками, пачкой взаимоисключающих рекомендаций и твёрдым ощущением, что его мозг сначала превратили в омлет…
…а потом кто-то его съел.
Чтобы заглушить внутренний звон, он продолжил покупать.
Он покупал всё.
И с ещё большим остервенением крутил колесо.
Вещи для будущего себя.
Вещи для лучшей версии себя.
Вещи, которые обещали счастье мелким бессовестным шрифтом.
Огонь бесконечного потребления ревел, пожирая коробки, кредитные деньги и остатки тишины.
Счастье длилось ровно до распаковки.
Потом предмет становился обычным.
А золотой туман уплывал в тёмный чулан, наполненный до краёв стрессом.
Система говорила голосом жены.
— Ты опять ешь не то.
— Ты похож на тугой мешок. Гриша.
— У тебя фамилия — Карьера-в-унитазов.
Она не кричала.
Она монотонно напоминала.
Изо дня в день. Системы любят монотонность…
Грише захотелось напиться.
И провалиться.
Магазин «Красное и Белое» стоял у самой парадной — подозрительно близко.
Словно его поставили туда люди, знавшие Гришу лучше, чем он сам.
Сначала он пил дорогой виски. Пил его медленно. С уважением. С видом человека, который не пьёт, а приобщается к культуре.
Читал названия. Нюхал. Кивал сам себе.
Обычно через три дня культура заканчивалась.
Появлялась водка.
Простая.
Честная.
Без характера.
Как выключатель.
Гриша пил её без ритуалов.
Как лекарство от мыслей.
Через неделю руки у него дрожали так, будто внутри поселился маленький, но очень нервный зверёк.
Сердце стучало кувалдами. Деньги закончились.
Тогда пришёл портвейн. «Три топора».
Сладкий. Липкий. Утешительный.
Как плохое решение, принятое с облегчением.
По ночам в квартире появлялись существа.
Сначала ангелы — весёлые, позитивные.
Но они быстро ушли, поняв, что тут им делать нечего.
Затем пришли хомяки.
Маленькие. Суетливые. В галстуках.
Они бегали по потолку, спорили о гликемическом индексе алкоголя и тыкали в Гришу лапками.
— Худей!
— Не пей!
— Потей!
— Ты опять жрёшь не то!
Один хомяк требовал подсчитать молекулы спирта.
Другой предлагал «осознанное пьянство».
Третий уверял, что портвейн можно…
если не называть его…
И всё начиналось сначала.
Худеть.
Потеть.
Пердеть, как петь
А пробужденье утром — словно плеть.
Колесо ускорялось.
Но однажды оно остановилось.
Гриша сел на пол, прислонился к стене и понял, что устал.
Менеджер Беличьего треста появился внезапно. Как будто вышел из складки воздуха.
Отряхнул хвост.
Пыль с него посыпалась мелкими блестящими искрами.
И сказал почти ласково:
— Выгорание.
Он сделал аккуратную пометку в папке.
— Поздравляю.
— Как я мог оказаться в колесе… — пробормотал Гриша.
Он поднял глаза.
И впервые внимательно рассмотрел стальные когти менеджера.
Стена раздвинулась. За ней стояло другое колесо. Мягкое. Тёплое. Обитое этикетками.
— Альтернативная мотивация, — пояснил менеджер. — Без KPI. Без бега. С иллюзией покоя.
Гриша кивнул и оказался внутри.
Теперь вместо таймера были ароматы. Колесо крутилось медленно, вязко, как сироп. Оно ничего не требовало. Оно просто не выпускало.
— Приятная адаптация, — подумал Гриша. Ему в тон кто-то прошептал - большинство выбирает именно это…
Эпилог
Гришу Чердакова нашли сидящим на ящике. Он был спокоен.
Вокруг тишина. В глазах – пустота. Никакой тревоги.
Красивая бутылка в руках - вселяла тепло и радость.
Менеджер треста в отчёте написал:
«Григорий Чердаков – колесо освободил». Его обслужили и признали годным к дальнейшему использованию.
Его крутит уже – следующий «счастливчик».
Написав эпилог, мне стало тревожно. Слишком аккуратно всё вышло. Слишком по-бухгалтерски.
«Колесо освободил».
Как будто речь шла о парковочном месте.
Я решил зайти в рассказ и сходить к Грише Чердакову. Проверить — неужели у него и правда всё так безнадёжно.
Дом на улице Асафьева 9/1 стоял с тем особым выражением фасада, какое бывает у домов, видевших больше разочарований, чем ремонтов. Возле подъезда — ящик. На ящике — Гриша. Рядом — бутылка. Красивая. Родная.
Он сидел неподвижно, как человек, который решил больше никогда, никуда не бежать.
Я подошёл к нему слишком близко и по привычке энергично - размахивая руками.
И… Я случайно задел бутылку.
Она упала и разбилась. Глухо и окончательно, как будто кто-то поставил точку в чужом приговоре.
Прозрачная водка расползалась по земле. Медленно превращаясь в дрожащее, призрачное зеркало.
Гриша привстал с ящика и наклонился посмотреть - на разбитую бутылку! Что там осталось? Может пару капель… Но в отражении "озера" - увидел не своё лицо, а сияющее лицо Будды.
В какую-то долю секунды в его голове всё стало на свои места. Он спокойно поднялся.
Плечи его расправились. Он стоял уверенно и ровно. В глазах сверкнула искорка. Он посмотрел на меня. Да так удивительно глубоко, что я вздрогнул.
— Спасибо, — прошептал он. — Я всё время искал счастье снаружи. А страдал — изнутри. Забавно.
Где-то внизу скрежетнули стальные когти Беличьего треста. Словно огромный механизм внезапно потерял одну важную деталь.
Звук был злой.
И немного растерянный.
Гриша вздохнул всей грудью. Словно с него сняли невидимый ошейник.
Он медленно побрёл к парку. Потом вдруг побежал.
Легко. Красиво.
Вне колеса.
Без желания быть «лучшей версией».
Я стоял, чувствуя, как во мне медленно растворяется какой-то древний, липкий страх.
Я вошёл в рассказ случайно. Неловко. Даже смешно.
Задел бутылку.
И этим изменил Гришину судьбу.
Так не бывает. Тихо прошептал я.
Это против нашего внутреннего регламента.
Но треснуло стекло — и треснула система.
Иногда чудо выглядит неуклюже, подумал я.
Иногда спасение — просто случайность.
А иногда достаточно разбить одну бутылку, всего одну,
чтобы «Фантом» - рассыпался. И стальные когти вдруг превратились в
мягкие лапки – пушистого котика…
Я выдохнул так глубоко и радостно, что мне показалось будто остановилось ещё одно колесо.
Может быть — не только Гришино.
P.S.
С тех пор, гуляя по парку, я стал внимательнее смотреть под ноги.
Вдруг где-нибудь рядом стоит ещё одна бутылка.
Чья-то.
Судьбоносная