Я смотрела на остывающий кофе в своей чашке и слушала, как Слава рассказывает историю нашего знакомства. Гости — его новый начальник с женой — смеялись. Я тоже пыталась улыбаться, но внутри у меня все сжалось в тугой, колючий комок.
— Представляете, — говорил Слава, широко жестикулируя, — она тогда работала в этой дыре, ну, в магазинчике у дома. Я захожу за сигаретами, а она мне: "Вам пачку сигарет?" Я смотрю, а у нее самой колготки в стрелках, и взгляд такой затравленный, как у мышки. Я сразу понял: надо спасать девушку из болота.
Жена начальника, Лена, вежливо хмыкнула. Её супруг, Андрей Викторович, поправил очки и посмотрел на меня с каким-то новым, изучающим интересом, от которого мне захотелось провалиться сквозь землю. Я сидела в своем новом шелковом платье, которое купила специально к этому ужину, и чувствовала себя той самой мышью в рваных колготках.
— Слав, ну зачем ты так? — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Было совсем не так. Я просто подрабатывала там летом после университета.
— Ой, Маш, ну что ты! — он махнул на меня рукой, как на надоедливую муху. — Не прибедняйся. Ты главное — характер свой покажи, — он подмигнул гостям. — Она у меня с характером, да. Поначалу-то тихая была, воды не замутит, а сейчас, если что не по ней, сразу в позу. Вся в мамочку пошла, — и он закатил глаза, давая понять, что "мамочка" — это такая отдельная история.
У меня перехватило дыхание. Моя мама умерла пять лет назад. Он знал это.
— Слава, — мой голос стал тихим и злым, как шипение кошки. — Давай сменим тему.
— О, началось! — он развел руками, призывая гостей в свидетели. — Андрей Викторович, вы держите своих женщин в узде или как? А то моя меня совсем не боится. Вот вчера, например, прихожу с работы, а ужина нет. Она, видите ли, на йогу записалась. На йогу! В сорок-то лет!
— Мне тридцать семь, — машинально поправила я, чувствуя, как горит лицо. Лена смотрела в свою тарелку, делая вид, что очень занята оливье. Андрей Викторович кашлянул в кулак.
— Тридцать семь, сорок — какая разница? — отмахнулся Слава. Он уже был навеселе и вошел в раж. — Главное, мужчина должен чувствовать, что он главный. А то придут тут, понимаешь, с подругами насоветуют, или в интернете начитаются про феминизм, и понеслось. Кому она нужна, кроме меня, со своим выпендрежем?
Последняя фраза повисла в воздухе, как звон пощечины. Тишина стала оглушительной. Лена подняла на меня глаза — в них были растерянность и сочувствие. Андрей Викторович уставился в окно.
Я смотрела на Славу. На его раскрасневшееся от вина лицо, на самодовольную улыбку. Я слышала его голос, который минуту назад расписал меня перед чужими людьми как дуру, неудачницу, истеричку и обузу. Он делал это не в первый раз, но никогда — так цинично и публично.
— Ты закончил? — спросила я. Голос был мне незнаком — чужой, спокойный и пустой.
Слава на секунду опешил от моей реакции, но быстро пришел в себя.
— Маш, да ладно тебе, — примирительно сказал он, протягивая руку, чтобы погладить меня по плечу. — Юмор у меня такой специфический. Андрей Викторович, вы меня понимаете? Семейная жизнь — она такая, без шуток скучно.
Я встала из-за стола.
— Простите, — сказала я Лене и Андрею Викторовичу. — Мне нужно выйти.
Я заперлась в ванной и смотрела на себя в зеркало. На мне было красивое платье. У меня была хорошая фигура для моих "сорока". У меня был диплом с отличием и работа, от которой я не отказывалась даже после замужества. Но человек, который клялся меня любить, только что сделал меня посмешищем в глазах других.
Я смыла водой дорожки от слез, которые, оказывается, текли по щекам. Поправила макияж.
Когда я вернулась за стол, все делали вид, что ничего не случилось. Слава наливал выпить.
— О, Маша вернулась, — оживился он. — Маш, налей-ка нам чаю, будь добра.
Я стояла у своего стула и смотрела на него сверху вниз.
— Налей себе сам, Слава, — сказала я громко и отчетливо. — Ты же у нас главный. Сильный. Который спасает мышек. А я, наверное, пойду собирать вещи.
Я повернулась к гостям:
— Извините нас за испорченный вечер. Приятно было познакомиться.
И вышла из-за стола. В спину мне неслось растерянное: "Маша, прекрати! Маша, ты чего? Это же просто шутка!" Но его голос уже звучал откуда-то издалека, из чужой, ненастоящей жизни, в которой я больше не хотела оставаться ни секунды.