1. Дорога к кедрачу
От последнего зимовья тропа уходила вверх, огибая каменистые россыпи, и там, за перевалом, начинались кедрачи. Проводник мой, Егор Савельич, шёл впереди, опираясь на суковатую палку, и поглядывал по сторонам с тем спокойным вниманием, какое бывает у людей, проживших в тайге не один десяток лет.
— Слышишь? — спросил он, не оборачиваясь.
Я прислушался. В шуме ветра и редком стуке дятла угадывался другой звук — сухой треск, похожий на дробь. Савельич показал рукой вверх: на высокой лиственнице, почти у самой вершины, желна долбила сухостой. Чёрная, с красной шапкой, она работала сосредоточенно, не обращая на нас внимания.
— Кедрачи дальше, — сказал он. — Сейчас пойдём по распадку, там и начнутся.
Мы свернули с тропы и пошли по звериной стёжке, которая вилась между валунами, поросшими седым лишайником. Воздух становился плотнее, пахло хвоей и прелой прошлогодней шишкой. Я заметил на земле тёмные чешуйки — следы пиршества кедровок. Здесь они раздалбливали шишки ещё прошлой осенью, выбирая орехи.
Савельич шёл молча, изредка останавливаясь, чтобы приложить ладонь к стволу сосны или понюхать кору. Так он проверял, не заходил ли сюда медведь, но сегодня следов не было. Только беличьи погрызы на валежнике и свежая поросль кедра у подножия старых деревьев — там, где кедровки спрятали орехи и забыли про них.
— А вот и он, — сказал проводник, когда мы обогнули последний каменистый выступ.
Лес переменился. Вместо тонких сосен и берёз, тянущихся к свету, перед нами стояли деревья-исполины. Стволы их уходили вверх на три-четыре человеческих роста без единого сучка, и лишь там, высоко, начинались раскидистые кроны, в которых запуталось серое небо. Кора кедров была тёмно-охристая, в глубоких трещинах, и на многих стволах виднелись вертикальные полосы — следы медвежьих когтей. Зверь лезет за шишками, цепляется за кору, оставляя свои зарубки на десятки лет.
Савельич остановился, оглядел деревья.
— Добрый кедрач, — сказал он. — Мой отец ещё здесь шишковал. И я в молодости. А теперь… — он махнул рукой. — Теперь только кедровки да белки хозяйничают.
Мы пошли дальше, углубляясь в массив. Под ногами хрустела сухая хвоя, смешанная с осколками скорлупы. Где-то в кроне затрещала кедровка — резко, тревожно, но потом смолкла.
2. Старый лабаз
Через полчаса ходьбы Савельич свернул влево, к большой лиственнице, росшей на краю распадка. Я не сразу заметил то, что он искал: в гуще ветвей, на высоте добрых трёх метров, виднелось сооружение из тёмного дерева. Лабаз.
— Это ещё артельный, — сказал проводник, сбрасывая рюкзак. — Шишковали здесь с пятидесятых годов, пока артель не разогнали.
Он подошёл к лиственнице, провёл рукой по гладким, отполированным временем жердям, которые служили лестницей. Ступени были целы, хотя кое-где древесина расслоилась, став похожей на паклю.
— Лезу, проверю, — Савельич ухватился за верхнюю перекладину, легко подтянулся и скрылся на настиле.
Я остался внизу, разглядывая лабаз. Он был сложен из лиственничных плах, скреплённых без единого гвоздя — только врубками и деревянными нагелями. Четыре опоры, врытые в землю, держали площадку, и на ней, под навесом из корья, можно было складывать мешки с шишкой, а при нужде и ночевать. Время сделало доски серыми, почти серебристыми, а кое-где на них выступила зелёная патина — мох-лишайник, цепляющийся за старое дерево.
— Крепкий, — сказал Савельич, спускаясь. — Ещё постоит. Ремонт нужен небольшой, а так — на век хватит.
Он вытер руки о куртку и показал на соседние деревья.
— С него шишки били. Колотушкой. Смотри.
Проводник подошёл к кедру, росшему в десяти шагах от лабаза, и показал на ствол. Я пригляделся: на охристой коре виднелись старые рубцы — следы ударов. Такими ударами сбивали шишки, когда они поспеют. Один мужик стоит на лабазе, другой — на земле, колотят по стволу, и шишки сыплются градом.
— А здесь мешки складывали, — Савельич кивнул в сторону лабаза. — Потом на лошадях вывозили к дороге, а там уже грузовики. В иные годы по несколько тонн сдавали.
Я спросил, почему перестали. Проводник помолчал, закурил.
— Конторы нет, заготовителей нет. Молодёжь не идёт — тяжело, далеко, платят копейки. Раньше артели были, соревновались, кто больше соберёт. А теперь — хоть завались орехом, некуда сдать. Вот и стоит лабаз. Память.
3. Шишкосушилка
Савельич повёл меня дальше, в глубь кедрача, туда, где в распадке, по дну которого бежал незамерзающий ручей, стояло ещё одно сооружение. Я увидел его издали: конус из жердей, обложенный по бокам дёрном, с широким основанием и узким верхом, где когда-то была труба для выхода дыма.
— Сушилка, — сказал проводник. — Сюда шишки носили, перед тем как молотить. Внизу очаг разводили, дым шёл вверх, прогревал шишки, чешуя раскрывалась, и орех выпадал. Потом его ссыпали в мешки и везли на маслобойню.
Мы подошли ближе. Конический остов держался ещё крепко — жерди не прогнили, дёрн местами осыпался, обнажая щели, из которых тянуло холодом и сыростью. Внутри, на земляном полу, лежала старая зола и несколько обгоревших поленьев. Рядом валялась ржавая бочка, в которой когда-то, видимо, держали воду.
— Как это работает? — спросил я.
Савельич показал руками: внизу разводили огонь, шишки насыпали на решётку из жердей выше, дым и жар проходили сквозь них. Несколько дней — и орех готов. Весь процесс занимал неделю-другую, пока артель обрабатывала урожай.
— Вкус у ореха после такой сушки особый, — добавил он. — С дымком. Не то что сейчас, в печах электрических.
Он достал из кармана горсть старых шишек, собранных у лабаза, раздавил пальцами одну. Скорлупа была пуста, орехи давно высыпались, но внутри остался запах — смолистый, горьковатый, как бывает в кедраче после дождя.
— Сейчас таких сушилок почти не осталось. Развалились. Эта ещё держится.
4. Кедровки
Мы присели отдохнуть на валежину, когда в кроне над нами раздался треск, и на ветку кедра опустилась кедровка. Птица была тёмно-бурая, с голубоватым отливом на спине, и в клюве она держала шишку — недозрелую ещё, но уже налившуюся.
— Смотри, — Савельич шепнул, показывая, чтобы я не двигался.
Кедровка устроилась поудобнее, прижала шишку лапкой к ветке и начала долбить клювом, выковыривая орехи. Делала она это быстро, ловко, и через минуту шишка, превратившись в лохмотья, полетела вниз. Птица снялась и улетела вглубь леса, унося добычу в клюве.
— Это она в тайник, — сказал проводник. — Кедровки запасы делают на зиму. Натаскают орехов в дупла, под корни, в мох. А потом половину забывают. Вот так новые кедры и растут.
Он усмехнулся.
— Говорят, кедр без кедровки не живёт. Птица сеет, человек собирает. А теперь человека нет — птица всё равно сеет. Значит, лес будет.
Мы посидели ещё, наблюдая, как в кронах перекликаются кедровки. Их было много — не меньше десятка, судя по голосам, раздававшимся с разных сторон. Иногда одна из них срывалась с места и пролетала низко, почти над нашими головами, и тогда я успевал разглядеть тёмные перья, светлые пятна на крыльях и орех в клюве.
Савельич рассказал, что в урожайные годы кедровок здесь бывает столько, что небо чернеет. Они собираются в стаи, летают от кедрача к кедрачу, и весь лес наполнен их треском и криком.
— А мы, бывало, с отцом, — он задумался, глядя вверх, — сидим на лабазе, шишки бьём, а они кружат, ругаются. Орех им тоже нужен. Но мы им оставляли — сколько положено, столько и оставляли. Такой закон был негласный.
5. Вечер у костра
К вечеру мы вернулись к избушке, стоявшей на краю кедрача. Она была сложена из толстого лиственничного бруса, с небольшой печью-буржуйкой и нарами вдоль стены. Савельич растопил печь, поставил на неё чайник, а я вышел набрать сушняка для костра — хотелось посидеть на улице, пока не стемнело.
Костер разложили прямо перед избой, на расчищенном от хвои пятачке. Пламя взметнулось, осветив брёвна избы, поленницу и край кедрача, где деревья стояли плотной стеной. Савельич достал из рюкзака сковороду, насыпал на неё горсть сырых орехов — тех самых, что мы нашли у лабаза, спелых, упавших с веток.
— Смотри, — сказал он, ставя сковороду на угли.
Орехи начали потрескивать, скорлупа их потемнела, и в воздухе разлился густой, маслянистый запах, который ни с чем не спутаешь. Проводник ловко встряхивал сковороду, чтобы орехи не пригорели, и через несколько минут снял её.
— Готовы.
Мы сидели у огня, щёлкая горячие орехи, и Савельич рассказывал, как в советское время артели сдавали кедровый орех заготовителям. Приезжали машины, взвешивали мешки, платили по расценкам. Деньги были неплохие, но работа тяжёлая — с утра до ночи в тайге, без выходных, пока шишка не осыплется.
— А потом всё рухнуло, — сказал он, бросая скорлупу в огонь. — Конторы закрылись, заготовителей не стало. Кому теперь сдавать орех? Разве что на базар везти, да куда везти-то, если дороги разбиты.
Он помолчал, глядя на пламя.
— Молодёжь в город подалось. А старики кто помер, кто уже не может. Вот и остались лабазы, сушилки. Птицам да белкам орех достаётся. И то ладно — хоть им корм.
Я спросил, не жалко ли ему, что промысел ушёл. Савельич покачал головой.
— Жалко? Всяко. Но лес — он не нами начался, не нами кончится. Кедр без человека стоит. И кедровка своё дело знает. А человек… может, вернётся. Может, внуки наши придут. Не зря же лабазы стоят.
6. Утро. Сбор шишек
Наутро мы вышли затемно, чтобы успеть к кедрачу до солнца. Савельич нёс колотушку — длинный шест из берёзы, окованный на конце железным кольцом. В руках он держал её перед собой, и я понял, что для него это не просто инструмент, а продолжение рук, память о тех, кто учил.
У лабаза он остановился, выбрал кедр с крупными шишками — я уже научился различать: не спелые висят тугие, смолистые, чешуя у них плотно сжата.
— Смотри, — сказал проводник, становясь поудобнее.
Он поднял колотушку и с силой ударил по стволу. Удар пришёлся чуть выше пояса, глухой, с отдачей. Кедр вздрогнул, но с первого раза ничего не упало. Савельич ударил ещё раз, выше, потом третий — и на землю посыпались шишки. Они падали с шелестом, отскакивали от корней, и я насчитал не меньше двух десятков.
— Теперь ты, — протянул он колотушку.
Я взял шест — тяжёлый, неудобный. Первый мой удар пришёлся мимо, второй — слишком высоко. Савельич поправил, показал, как надо: ноги пошире, замах от плеча, бить ровно, чтобы отдача не выбила руки. Я попробовал снова, и несколько шишек упало, заставив меня улыбнуться.
— Ничего, — сказал проводник, — сноровка придёт.
Мы собрали шишки в мешок. Они пахли смолой, были липкими на ощупь, и внутри каждой чувствовалась тяжесть — орехи ещё не просохли, полные, ядрёные. Савельич раздавил одну, достал светлое зерно, положил в рот.
— Спелая. Хороший урожай в этом году.
Мы набрали полмешка, чтобы увезти с собой — на память, на гостинцы. Савельич сказал, что больше брать не стоит, пусть остаётся зверю.
7. Обратный путь
Солнце поднялось уже высоко, когда мы вышли из кедрача. Свет падал на стволы, и они казались медными в этих лучах. Кедровки по-прежнему перекликались в кронах, и я понял, что шум этот останется со мной надолго.
Савельич шёл впереди, нёс мешок с шишками на плече, изредка останавливаясь перевести дух. Я спросил его, будет ли он приходить сюда осенью.
— А как же, — ответил он. — Проверю лабаз, посмотрю, не развалилось ли что. Может, крышу подправлю. Пока руки слушаются, надо.
— А собирать?
— Соберу немного. Себе, знакомым. А больше и не надо. Лесу оставлю.
Мы вышли на старую лесовозную дорогу, где колеи заросли иван-чаем, и пошли к посёлку. Я оглянулся на кедрач — он стоял за нами, тёмной стеной, над которой возвышались отдельные кроны, и в их шуме мне чудилось то, что Савельич назвал «разговором леса».
Может, когда-нибудь сюда вернутся люди. Может, снова будут бить шишку колотушкой, сушить в конических сушилках, возить орех на маслобойни. А может, так и останутся стоять лабазы, зарастая мхом, и только кедровки будут знать, где спрятаны тайники с орехами, чтобы через десяток лет выпустить из земли новый кедровый росток.
Это тоже дело. И, может быть, не менее важное.