Часть 2 читать: К50: Комната, которой не было часть 2
Часть 3.
Павел Сорокин попал в это здание по ошибке.
Не в том смысле что его арестовали — нет, он был по другую сторону двери. Просто в декабре 1939 года какой-то писарь в управлении кадров перепутал два приказа о переводе, и вместо Сорокина Павла Николаевича из Пскова который должен был ехать на север, сюда попал Сорокин Павел Николаевич из Новгорода. То есть он. Двадцать лет, младший сержант, восемь месяцев службы, ни одного взыскания.
Он не сразу понял куда попал.
Первые дни казались обычными. Коридоры, посты, смены, устав. Потом дали участок — нижний этаж, подвальный коридор, пост у железной двери в конце.
Инструктаж был короткий. Старший сержант Громов — пожилой, с лицом человека который давно перестал задавать вопросы — провёл Павла по коридору, остановился у двери и сказал:
Стоишь здесь. Смотришь в окошко каждые два часа. Если тихо — записываешь в журнал «без происшествий» и идёшь дальше. Если не тихо — зовёшь меня.
Павел спросил: кто там?
Громов посмотрел на него. Долго. Потом сказал:
Это не твой вопрос.
И ушёл.
В первый раз Павел открыл смотровое окошко и увидел комнату — он не понял что видит. Женщины. Много женщин. Сидят, лежат, шепчутся. Одна читает что-то вслух — без книги, просто так, по памяти. Остальные слушают.
Он закрыл окошко. Записал в журнал: без происшествий.
Пошёл дальше по коридору.
Но что-то осталось. Как заноза — не болит, но чувствуется. Он лёг спать после смены и думал про эту комнату. Про женщин. Про ту которая читала вслух без книги.
На следующей смене открыл окошко снова.
Женщины стояли. Все. В ряд, у своих коек. И называли что-то по очереди. Имена. Они называли имена и потом садились. Та что стояла первой — высокая, с прямой спиной, лет тридцати пяти — смотрела прямо. Не на него. Просто прямо, как будто там за стеной не коридор а горизонт.
Павел стоял у окошка дольше чем нужно.
Потом закрыл. Записал: без происшествий.
Они увидели друг друга случайно.
В марте 1940 года у одной из женщин — Анны Петровой, медсестры — началась высокая температура. Лиза попросила охрану вызвать врача. Первый охранник не ответил. Второй сказал что передаст. Врач не пришёл.
На третий день Павел заступил на смену и открыл окошко для проверки. Лиза стояла прямо у двери — как будто знала что сейчас откроется окошко. Смотрела прямо на него.
Она сказала тихо, чётко, без просьбы в голосе — просто факт:
У нас больная. Температура третий день. Нужен врач или хотя бы аспирин.
Павел смотрел на неё. Она не отводила взгляд.
Он закрыл окошко.
Через час вернулся. Сунул в щель под дверью — там был небольшой зазор, сантиметра три — сложенный бумажный пакетик. Внутри четыре таблетки аспирина.
Больше ничего. Никаких слов.
Анна выздоровела через два дня.
После этого они иногда говорили.
Не разговаривали — именно иногда говорили. Несколько фраз через окошко, быстро, пока в коридоре никого. Лиза никогда не просила лишнего — только то что было необходимо. Лекарство. Лишний кусок хлеба для той что совсем ослабела. Однажды — огрызок карандаша и клочок бумаги.
Зачем? — спросил Павел.
Записать имена, — ответила Лиза. Все пятьдесят. Чтобы не только в голове.
Он помолчал. Потом сунул под дверь огрызок карандаша и половину страницы из своего журнала.
Той же ночью Лиза записала все имена которые знала на тот момент — тридцать восемь. Сложила бумагу, спрятала в подшивку матраса, в самый угол где ткань расходилась по шву.
Павел не понимал почему делает это.
Не из жалости — или не только из жалости. Что-то другое. Он был не глупым мальчиком. Он видел систему изнутри уже год — видел как работает, по каким законам, какими людьми. И понимал что комната К50 это не ошибка и не временная мера. Это решение. Чьё-то сознательное решение о том что пятьдесят женщин должны существовать без суда, без дел, без имён — просто исчезнуть в подвале как будто их никогда не было.
Однажды ночью после смены он не мог уснуть и думал об этом долго. О том что значит знать и молчать. И о том что будет если он не промолчит.
Ответ на второй вопрос был простой и конкретный: расстрел.
Он знал это. И всё равно на следующей смене открыл окошко.
Лиза стояла у двери — снова как будто знала.
Она спросила тихо:
Как тебя зовут?
Он помолчал. Потом:
Павел. Павел Сорокин.
Лиза кивнула. Серьёзно, как будто принимала важное сведение.
Я запомню, сказала она.
И он почему-то понял что это не просто слова. Что она действительно запомнит. Что его имя теперь где-то в том же списке что и остальные сорок с лишним — не на бумаге, в её голове. Там откуда ничего не пропадает.
Он закрыл окошко.
В тот вечер достал из вещевого мешка тетрадь — обычную, в клетку, для личных записей которые разрешались. И начал писать. Не много. Дата. Количество находящихся в комнате. Имена которые успел услышать через окошко во время переклички.
Он не знал зачем. Просто писал.
Потом спрятал тетрадь в подкладку шинели, за подшитую изнутри ткань. Там где не найдут при обычном досмотре.
Первая запись была короткой.
Декабрь 1940 года. Комната К50. 41 человек. Лиза говорит: пока помним имена — они существуют.
Конец части 3. Продолжение уже на канале: Красный Архив