Как водитель автобуса спас пассажиров от обморожения

Как водитель автобуса спас пассажиров от обморожения

Маршрут номер двадцать три дальше всех уходил за город. Там, за последней остановкой, начинались дачные участки, потом лес, потом вообще ничего, кроме снега и редких столбов. Зимой этот маршрут никто не любил — ни диспетчеры, ни водители. Автобус старый, греет кое-как, а если встанешь где-нибудь в полях, жди помощи часами.

Водителя звали Михайлычем. В городском автопарке он считался ворчуном. Вечно бубнил под нос, что кондукторы безголовые, а пассажиры набрасываются на него. Но при этом каждое утро заводил свой старенький ЛиАЗ и выезжал на линию.

Тот вечер начался обычно. Восемнадцать часов, темно, метель. На конечной остановке загрузилось человек пятнадцать — в основном женщины с сумками, несколько пенсионеров, парень с гитарой. Мороз был под тридцать.

Первый час шли нормально. Автобус пыхтел, толкался в сугробах, но двигался. А потом на полпути между деревнями заглох. Михайлыч пошел проверять двигатель. Открыл крышку, а там все в снегу, ремень генератора слетел, и где-то травит антифриз. Итог один: ни с места.

В салоне сразу запахло паникой. Михайлыч вернулся, снял шапку и сказал спокойно:

— Так, граждане, техпомощь вызвал. Ждать часа два, может, три. Выходить не советую — там ветер и ни жилья.

Салон начал выстужаться мгновенно. Двигатель не работал, печка не грела. Михайлыч понимал: если просто сидеть, через час начнется самое страшное. Он оглядел автобус. Мысль пришла внезапно — вспомнил, как в армии выживали в полевых условиях.

Он велел пассажирам перебраться в заднюю часть, где меньше щелей. Потом достал монтировку, начал выламывать деревянные сиденья. Пассажиры смотрели на него как на сумасшедшего. Женщина в пуховом платке закричала:

— Вы что творите? Начальство узнает — уволят!

— Узнает — значит, живы будем, — буркнул Михайлыч.

Спустя десять минут в проходе лежала горка щепок. Он достал спички. Парень с гитарой спросил:

— Дядя, мы ж тут сгорим.

— Не сгорит, если уметь. Щепок подкидывать по чуть-чуть, дверь приоткрыть.

Михайлыч разжег маленький костер прямо в проходе, на металлическом листе, который вытащил из-под двигателя. Тепло пошло сразу. Он командовал, кто принесет снега в ведро — на всякий случай, кто подкладывает щепки. Женщины расстелили на полу пакеты, сели кружком. Кто-то достал термос с чаем, кто-то хлеб.

Прошло два часа. Костер поддерживали по очереди. Сначала смеялись, вспоминали детство. Потом стало тихо. Старушка, которая ехала к дочке, вдруг заплакала — сказала, что руки не чувствует. Михайлыч стащил с себя ватник, накинул ей на плечи. Сам остался в одной фуфайке, сидел у огня, грел ладони.

Через три часа, когда уже щепки кончались и пришлось ломать последнее сиденье, за окном замелькали фары. Техпомощь пришла. Два мужика в тулупах вылезли из УАЗа, заглянули в автобус и офигели. Посередине салона тлели угли, на полу валялись обломки кресел, а пассажиры сидели кучно, живые.

— Вы чего, пожар устроили? — спросил один.

— А вы чего три часа ехали? — ответил Михайлыч. — Люди б замерзли.

Пассажиров рассадили по машинам, повезли в поселок. Перед отъездом та самая женщина, что кричала про увольнение, подошла к нему, сунула в руку шоколадку.

— Простите, Михайлыч. Дура я.

Он только махнул рукой.

Директор автопарка, говорят, сначала хотел выговор влепить за испорченное имущество. Но потом посчитал: пятнадцать человек, тридцать градусов мороза, три часа ожидания. Выговор не влепил. Даже премию дал — правда, символическую.

Михайлыч до сих пор водит двадцать третий маршрут. Теперь пассажиры, особенно те, кто был в том рейсе, здороваются с ним как с родным. А он ворчит по-прежнему. Но если зимой в салоне холодно, всегда держит под рукой спички и старый лист железа. На всякий случай. Потому что кто-то же должен быть тем, кто не растеряется, когда автобус встанет посреди метели. И иногда героизм — это просто умение развести костер в самом неподходящем для этого месте.