ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЛОЖЬ
Глава 1. Невеста
Свадебное платье было белым.
Это казалось мне издевательством. Белое — цвет невинности, чистоты, надежды. Ничего из этого не осталось во мне. Ни капли. Дмитрий Титов вырезал всё это из моей души скальпелем своей лжи — аккуратно, методично, с хирургической точностью, — и теперь на месте надежды зияла чёрная дыра, на месте чистоты — грязь, на месте невинности — пепел.
А я стояла перед зеркалом в белом платье и готовилась стать его женой.
— Ангелина Дмитриевна, вы прекрасны, — сказала портниха, поправляя шлейф.
Меня звали Ангелина Вершинина. Двадцать шесть лет. Единственная дочь Дмитрия Александровича Вершинина — человека, чьё имя в определённых кругах произносили шёпотом. Младшая сестра Алексея Вершинина — человека, чьё имя в тех же кругах произносили с ненавистью или благоговением, в зависимости от того, на чьей ты стороне.
Вершинины. Старая фамилия. Старые деньги. Старая власть.
И старые враги.
— Спасибо, Марина Петровна, — ответила я ровным голосом. — Можете идти.
Портниха ушла. Я осталась одна перед зеркалом.
Зеркало было огромным — от пола до потолка, в тяжёлой позолоченной раме, — и оно показывало мне незнакомую женщину. Высокая, стройная, с тёмно-каштановыми волосами, уложенными в сложную причёску, с бледным лицом и тёмными глазами, в которых не было ничего — ни радости, ни волнения, ни предвкушения. Глаза куклы. Красивой, дорогой, мёртвой куклы.
Через четыре часа эта кукла скажет «да» человеку, которого ненавидит.
Через четыре часа Ангелина Вершинина станет Ангелиной Титовой.
Я подняла руку и коснулась своего отражения. Холодное стекло. Холодные пальцы. Всё холодное.
«Ты можешь отказаться», — сказал тихий голос внутри. Тот самый голос, который раньше верил в любовь, в справедливость, в то, что люди способны быть честными. Голос, который Дмитрий Титов почти заставил замолчать.
Нет. Не могу. Не потому что меня держат цепи или наставляют пистолет. А потому что есть вещи важнее моей ненависти, важнее моей боли, важнее меня самой.
Семья.
Брат.
Всё, за что мы боремся.
Я отвернулась от зеркала и подошла к окну. За окном — Москва. Декабрьская, серая, промозглая. Особняк Вершининых стоял на Остоженке — тихая, дорогая улица, где за каждым фасадом прятались миллиарды рублей и тонны грязных тайн. Наш дом не был исключением.
Внизу, во дворе, уже суетилась прислуга. Чёрные автомобили выстроились в ряд. Охрана — восемь человек, все в тёмных костюмах, все вооружены — проверяла периметр. Свадьба Вершининой и Титова — событие, на которое приедут люди, чьи имена не печатают в газетах. Люди, которые управляют тем, что обычные граждане наивно называют «страной».
Через три часа я спущусь вниз, сяду в машину и поеду в церковь. Не потому что верю в таинство брака. А потому что таинство — хорошая ширма.
Телефон на столике завибрировал. Я посмотрела на экран.
Алексей.
— Да, — сказала я, поднеся трубку к уху.
— Как ты? — спросил брат. Его голос — низкий, спокойный, всегда чуть хрипловатый — звучал напряжённо.
— Великолепно. Стою в белом платье и думаю о том, как сильно хочу вонзить каблук в глаз своему жениху.
Алексей помолчал. Потом:
— Геля, если ты не хочешь…
— Мы это уже обсуждали.
— Я знаю. Но я должен спросить ещё раз. Потому что это — не игра, в которую можно перестать играть. Это — брак. Ты будешь жить с ним. Каждый день. Под одной крышей. В одной постели.
— Я знаю, — отрезала я. Голос не дрогнул. Я не позволила ему дрогнуть.
— Он опасен, Геля.
— Я знаю.
— Он убивал людей.
— Я знаю.
Пауза.
— Ты всё ещё его любишь?
Этот вопрос — как удар под дых. Резкий, точный, безжалостный. Алексей всегда умел бить словами.
— Нет, — сказала я.
Ложь. Мы оба это знали. Но Алексей не стал настаивать.
— Будь осторожна, — сказал он. — И помни: ты — Вершинина. Ты сильнее, чем думаешь.
— Я помню.
Он повесил трубку. Я сжала телефон в руке так, что побелели костяшки пальцев.
Ты всё ещё его любишь?
Нет.
Да.
Нет.
Я не знала. Честно — не знала. Между ненавистью и любовью — тонкая грань, и Дмитрий Титов плясал на этой грани с грацией канатоходца. Он вызывал во мне всё одновременно — ярость, боль, тоску, желание, отвращение, нежность. Каждое его прикосновение было и лаской, и ударом. Каждое его слово — и правдой, и ложью. Он был парадоксом, облечённым в плоть. Загадкой, которую я не могла разгадать.
И должна была разгадать — потому что от этого зависело всё.
Шесть месяцев назад мир был другим.
Шесть месяцев назад я была счастлива. По-настоящему, глупо, ослепительно счастлива — так, как бывает только в двадцать шесть лет, когда ты уверена, что жизнь наконец-то повернулась к тебе лицом, а не тем местом, которым обычно поворачивается.
Шесть месяцев назад я встретила Дмитрия.
Нет, вру. Не встретила. Он встретил меня. Он появился в моей жизни так, как появляется всё самое опасное — красиво, ненавязчиво, будто бы случайно.
Вечеринка у Ковалёвых — одного из семейств нашего круга. Лето. Загородный дом. Белые шатры на лужайке, живая музыка, шампанское в высоких бокалах. Я стояла у перил террасы, смотрела на закат и думала о том, как бы незаметно уехать, потому что вечеринки Ковалёвых всегда были тоскливы до зубовного скрежета.
— Вы выглядите так, будто планируете побег, — сказал голос за моей спиной.
Я обернулась.
Он стоял в двух шагах от меня. Высокий — на голову выше. Тёмные волосы, коротко стриженные. Лицо — резкое, с жёсткими скулами, прямым носом и подбородком, который выглядел так, будто его вырезали из камня. Глаза — серо-зелёные, холодные, с усмешкой в глубине. Костюм — тёмно-синий, дорогой, сидящий идеально.
Он был красив. Не той мягкой, приятной красотой, к которой я привыкла в нашем кругу, — а жёсткой, хищной, опасной. Красотой ножа. Красотой пламени. Красотой, от которой хочется отступить на шаг и одновременно — шагнуть ближе.
— Возможно, — ответила я. — А вы — тот, кто меня остановит?
Он улыбнулся. У него была странная улыбка — она не касалась глаз. Губы двигались, а глаза оставались холодными. Тогда я не обратила на это внимания. Позже — вспомнила. И поняла, что это должно было стать первым предупреждением.
— Я тот, кто составит вам компанию в побеге, — сказал он. — Дмитрий. Дмитрий Титов.
Титов. Фамилия ничего мне тогда не говорила. Я не знала — потому что мне не положено было знать — о Титовых. О том, кто они. Чем занимаются. Какое место занимают в системе, которую мой брат намеревался разрушить.
— Ангелина Вершинина, — сказала я.
— Я знаю, — ответил он.
Конечно, он знал. Он знал всё с самого начала. Каждая наша «случайная» встреча была спланирована. Каждое его слово — просчитано. Каждый жест, каждый взгляд, каждое прикосновение — часть операции.
Я была мишенью. А он — снайпером.
Но тогда я этого не знала. Тогда я видела только серо-зелёные глаза, острую улыбку и мужчину, который впервые за долгое время показался мне интересным.
Мы проговорили до утра. Ушли с вечеринки — вместе, пешком, по ночной дороге вдоль леса. Он рассказывал о себе — ложь, как я позже узнала, но красивую ложь. Говорил, что занимается инвестициями. Что много путешествует. Что любит архитектуру, собак и грозы. Что не верит в Бога, но верит в людей.
Я слушала и чувствовала, как внутри что-то тает. Лёд, который я даже не замечала — потому что он копился годами, слой за слоем, — начал трескаться.
Он не пытался меня поцеловать в ту ночь. Не пытался прикоснуться. Просто шёл рядом и разговаривал. И это — его сдержанность, его уважение к моим границам, его умение слушать — было самым соблазнительным из всего, что он мог предложить.
Мастер. Он был абсолютным мастером.
Наш роман длился четыре месяца. Четыре месяца, за которые я — умная, осторожная, выросшая в семье, где паранойя считалась добродетелью, — влюбилась так, как никогда в жизни. Без остатка. Без оглядки. Без предохранителей.
Он был идеальным. Нечеловечески идеальным — и в этом, опять же, было предупреждение, которое я проигнорировала. Настоящие люди не бывают идеальными. У настоящих людей есть недостатки, раздражающие привычки, плохие дни, моменты слабости. У Дмитрия было всё это — но ровно в тех дозах, которые делали его «настоящим», не нарушая общей картины совершенства.
Он дарил мне книги — не дорогие, а точные. Именно те, которые я хотела прочитать, но ещё не знала об этом. Он помнил каждое моё слово — каждую мелочь, каждый пустяк. Он знал, когда нужно быть рядом и когда — дать пространство. Он знал, когда говорить и когда молчать. Он знал, как прикоснуться, чтобы по коже побежали мурашки, и как посмотреть, чтобы сердце пропустило удар.
Он знал меня лучше, чем я сама.
Потому что изучил. Как досье. Как карту местности перед операцией.
На третий месяц он сказал: «Я люблю тебя». Мы лежали в его квартире на Патриарших — огромной, минималистичной, с панорамными окнами и видом на крыши, — и он сказал это тихо, просто, глядя мне в глаза.