Джунгли не умеют сострадать — они умеют только поглощать. В руках 18-летней Майи билось крошечное, израненное сердце, а за её спиной смыкались тени хищного Борнео. У неё было всего три часа до заката, чтобы вернуть украденную жизнь законной матери, или лес заберет их обоих.
Воздух Борнео был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Майя вытерла пот со лба, оставляя на коже полосу влажной земли. В свои восемнадцать она знала: в этих джунглях ты либо гость, который ведет себя тихо, либо добыча.
В её руках, завернутый в грубую льняную ткань, дрожал Кинтан — детеныш орангутанга. Его золотистая шерсть была слипшейся от крови, а лапка неестественно подогнута.
— Потерпи, маленький, — прошептала Майя. — Я слышу их. Они близко.
Но «близко» в джунглях — понятие растяжимое. Грохот водопада впереди заглушал все звуки, а тропу перерезал каньон, заполненный ядовитым туманом испарений. Майе нужно было подняться на «Плато Туманов», где стая обычно пережидала сезон дождей.
Внезапно лес замолчал. Это был плохой знак. Майя замерла у подножия гигантского фикуса. Сверху, с высоты тридцати метров, на неё смотрели не добрые глаза приматов, а холодный, желтый взгляд дымчатого леопарда. Хищник почуял запах крови Кинтана.
— Только не сейчас... — сердце Майи забилось в ритме шаманского бубна.
Она не могла бежать — в джунглях бегство означает признание себя жертвой. Девушка медленно достала из чехла мачете, но не для того, чтобы сражаться. Она резко ударила плашмя по полому стволу бамбука. Звук разнесся по лесу, как выстрел. Леопард недовольно оскалился и отступил в тень. Но Майя знала: он будет идти по следу.
Путь к плато пролегал через «Живой мост» — сплетение корней, висящее над пропастью. Дождь начал капать, превращая корни в скользкий лед. Кинтан жалобно пискнул.
— Тише, мой хороший. Если мы упадем, нас найдут только через сто лет, — Майя сделала шаг. Корень под ногой качнулся. Гнилая кора осыпалась в бездну. Балансируя на грани, она прижала малыша к груди так сильно, что чувствовала его испуганный пульс. Каждый её шаг был молитвой лесу.
Когда она выбралась на выступ, солнце уже коснулось кромки деревьев, превращая джунгли в багровый океан. Впереди, на поляне гигантских папоротников, она увидела их. Огромные рыжие тени двигались среди листвы.
— Эй! — крикнула Майя, но голос сорвался. Она начала издавать гортанные звуки, которым её научил отец-биолог. — Кхо-о... Кхо-о!
Из чащи вышла крупная самка. Её лицо было покрыто шрамами, а взгляд был полон ярости и горя. Она увидела человека и издала предупреждающий рев, от которого задрожали листья. Стая начала окружать Майю.
Девушка медленно опустилась на колени. Она развернула сверток.
— Смотри, — прошептала она, не поднимая глаз (прямой взгляд — вызов). — Он живой. Я вернула его.
Кинтан, почувствовав запах матери, издал тонкий, пронзительный крик. Самка замерла. Ярость в её глазах сменилась оцепенением. Она сделала шаг, другой... Её огромная, покрытая жесткой шерстью лапа коснулась пальцев Майи. Девушка затаила дыхание. Одно движение — и её кости превратятся в труху.
Самка осторожно подхватила малыша. Она прижала его к своей морде, вдыхая запах, и вдруг издала звук, похожий на глубокий человеческий вздох. Орангутанг посмотрела на Майю. В этом взгляде не было благодарности в привычном понимании, но было нечто большее — признание равной.
Мать-орангутанг развернулась и одним мощным прыжком ушла в кроны, унося спасенную жизнь.
Майя осталась одна на поляне. Темнота мгновенно накрыла лес. Но ей больше не было страшно. Она чувствовала, как джунгли приняли её. Теперь она не была гостем. Она была частью этой великой, жестокой и прекрасной симфонии Борнео.