Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Но и в эмиграции Малаховку не забывал. Продолжаем обзор и анализ книги «Авенир Иванов», где есть описания окрестностей Малаховки и сцены, связанные с нашими местами. Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
Сложно сказать, насколько автобиографична книга в целом и, в частности, образ Авенира Иванова. Некоторые факты его биографии перекликаются с фактами биографии самого автора: москвич, дворянин, юрист, земский деятель, страстный охотник, любит цыган. Но пока что Авенир не совершил ничего выдающегося. Он не отличается ни принципиальностью, ни твёрдыми убеждениями, скорее плывёт по течению. Он помогает эсерам, но скорее по дружбе; два раза уводит чужих жён, но вроде бы они к нему сами уходят. На отрицательного персонажа он тоже не тянет – скорее это обычный молодой человек, который работает, развлекается – живёт, как может, иногда понимая историческое значение минуты, иногда не понимая. Авенира ждут серьёзные жизненные уроки, которые ему преподнесут судьба и автор, – и в финале, и во второй книге «Круги судьбы». Сейчас поговорим о финальных двух главах романа. Они основаны на реальных событиях!
ГЛАВА 22. В УСАДЬБЕ КОЛОМЕНЦЕВА.
Василий дал Маше развод легко. Она превратилась в скромную, но изящную даму, завоевала симпатию друзей и соседей Авенира своим лёгким и весёлым характером. Красивый вечер, поездка в гости к Коломенцевым; Маша счастлива, поёт и собирает цветы. Вдруг перед экипажем прошла высокая мрачная старуха с клюкой, и Маша вспоминает гадание своей свекрови: «бойся седой старухи». Гости Коломенцевых: Трофимов, Закалинский, неудачливый охотник Зуев, Вовка Круговский, Рантеева, Алина Каменец (подруга Коломенцевой), Порфирьев, (начальник Круговского по службе) и его жена, Тамынин с женой. Чай накрыли на террасе каменного дома, в живописном месте; под крутым пригорком текла река. Коломенцев объявляет о предстоящей свадьбе Круговского и Рантеевой, Авенира и Маши. В компании складывается очень тёплая, дружеская обстановка, вечер протекает приятно: крюшон, гитара, песни… Но один человек не захотел участвовать в этом веселье – Моисей Соломонович Турицкий, инженер, который устроил в усадьбе электричество: его пригласили, он отказался, так как «не принадлежит к буржуазному обществу». Авениру сразу не понравился Турицкий. Авенир уезжает в 12 часов ночи в Москву, так как ему нужно с утра быть в суде. Решили, что Маша останется ночевать в усадьбе. Гости веселятся дальше, решают сварить жжёнку (гусарский пунш): смешав в большой кастрюле вино, шампанское, сахарный песок, дольки ананаса, всё это нагревают на огне. В результате неосторожного обращения с огнём постепенно начинается пожар: «искра уже ползла» и доползла до кладовой, где лежала «пропитанная керосином ветошь».
По дороге к Коломенцевым. Появление зловещей старухи в чёрном:
Вообще всё было к лучшему в этом лучшем из миров, и ехал он к Коломенцевым в отличном настроении. Правда, не от чего было быть и в плохом. Погода была прекрасная, теплый ветер ласкал щёки, дорога была хорошая, пролётка катилась ровно, лошади – Грай в корню – шли легко. Кругом дружно кудрявились зеленя, на обочинах дороги ярко желтели первые одуванчики, в разлившемся болоте блестела под солнцем вода и над ней с криком летали чибисы, подлетая к самой пролётке и неуклюже переворачиваясь в воздухе над самыми лошадьми.
– Не рано ли едем, – сказал Авенир, – нас на вечер звали, а солнце ещё высоко.
– Ничего не рано, – ответила Марья Никаноровна, – нас с Машенькой пораньше просили приехать, помочь по хозяйству, гости сегодня будут… Владимир Константинович, жена его будущая… милая женщина, говорят.
– Вот и отлично, – согласился Авенир, – кстати скажу Вовке новость, утверждён его развод, скоро может на свадьбу звать.
Машенька молчала, покачиваясь на мягком сиденье, нежась под весенними лучами. Потом стала напевать потихоньку, затем громче:
Весна идёт, манит, зовёт,
Клич вешний с гор, лесов несётся,
Весна идёт и сердце бьётся
И песня просится звончей…
Она замолкла, смотря радостными глазами на Авенира, сжимая ему руку, словно желала перелить в него то счастье, которое переполняло её существо.
Въехали в лес. На придорожных кустах, на мелких деревах распускались листья, тонкие, острые, пряно пахнущие. Под кустами голубели фиалки, белые подснежники, кое-где выставлял белые колокольчики ландыш. Лошади пошли шагом. Машенька выскочила, стала набирать букет.
За лесом открывалась долина. На повороте реки видна была Коломенцевская усадьба. Окружавший её лес уже зеленел. … Речной залив далеко покрывал луга. … Вид дышал спокойствием и радостью. Вдали церкви синела уходившая вдаль лесная пойма. До самой деревни от леса снижались зеленя, и по ним ровная, гладкая, вся пустая, вилась лентой дорога.
– Тронь, Федот, под гору, – сказал Авенир.
Грай влёг в хомут, закачался вперевалку широкою рысью; отгибая к земле голову, пристяжка пошла скоком.
Вдруг всхрапнул, рванул в сторону жеребец. Упершись в козлы, с натуги поднявшись на возжах, Федот сдержал лошадей. Перед ними пошла по дороге, не сворачивая, высокая, с клюкой, богомолка, которую диво как не заметили раньше.
– Эй, старуха, куда под коней лезешь! – сердито крикнул Федот, объезжая женщину.
Вся в чёрном, с резким недобрым лицом, седая, она взглянула на проезжающих, подняла клюку.
Машенька ахнула, лишилась чувств, как полотно побледнев.
Чаепитие:
Чай был накрыт на выходившей на реку террасе каменного дома, в который не переходили ещё на лето Коломенцевы, оставаясь пока в зимнем флигеле. С террасы открывался красивый вид, которым можно было залюбоваться. Под крутым берегом шла река, и полая вода крутила на ней жёлтые круги. На лугах разлив стоял спокойно, отражая небольшие перистые облака, светясь под лучами заходящего солнца.
– Как поэтично, какое очарование здесь, как мне нравится деревня, – восторгалась Алина, – я здесь надолго останусь. Как чудесны эти птицы, что это за птицы, это аисты?… – спрашивала она у Трофимова, который галантно вёл её под руку.
– Это не аисты, а журавли, – пояснял тот, довольный.
Пришёл Коломенцев. Он стал благодарить Авенира за рекомендацию инженера. Речь шла о «нелегальном» молодом человеке, за которого просил у «Яра» Малинович. Турицкий справился с делом отлично, установил двигатель, динамо-машину, устроил по усадьбе электрическое освещение. Сегодня вечером оно должно было гореть первый раз. Коломенцев был горд редкой в деревне электрической установкой.
– Пойдём, покажу собственную станцию, – сказал он Авениру, – очень интересно. Я теперь сам такой стал электротехник.
<…> – Боже, какая красота, – восхищалась Алина, стоя у перил террасы, – посмотрите на этот лунный свет, как отражается он на воде… так и представляешь, что там русалки…
Шепчут травы, про забавы
Этих бледных, этих нежных
Обитательниц луны,
К ним из дали неизвестной
Опустился эльф чудесный,
Как на нити золотистой,
На прямом луче луны…
Это отрывок стихотворения К. Бальмонта «Призраки» (сборник «В безбрежности», 1895 г.).
Песни под гитару:
Пришлось и Авениру и Машеньке принять поздравления. Авенир уже оправился от смущения и действительно приглашал всех на свадьбу в Тарбеево. Машенька тоже справилась с волнением, могла уже благодарить, отвечать…
Подали большое серебряное ведро с крюшоном, изготовленным по Порфирьевскому рецепту. Ведро стало быстро пустеть… Появились гитары. Зазвенели струны. «За дружеской беседой» – начал задорно Вовка. Красивою второй присоединилась к нему сестра и совсем, казалось бы, противоположным напевом пошёл голос Машеньки. Гости пытались подпевать, потом замолчали, слушая на редкость выходившее трио.
– Марья Алексеевна, ведь это и есть цыганская вторая? – подсела к ней Рантеева, – замечательно у вас выходит, научите меня, пожалуйста.
Машенька смеялась, довольная, обещала. Рантеева была ей симпатична. Ещё в саду они разговорились и оказалось, что положение их схожее. … Она стала просить её спеть с Вовкой дуэт из «Цыганских песен», который так чудесно у неё выходил в Охотничьем Клубе. Рантеева не заставила себя долго ожидать. Спела дуэт, несколько романсов. Ей аплодировали. Вовка смотрел влюблёнными глазами, тешась её успехом, и оба радовались будущей своей жизни, светлому и радостному пути, который ложился перед ними…
Коломенцева стала просить спеть и Машеньку, что она хочет. Та колебалась в выборе. Подошёл Вовка с гитарой.
– Спой тот романс, что по дороге пела, – посоветовал Авенир. – «Весна идёт».
Вовка взял вступительные аккорды. Машенька запела, но другой романс. Вовка посмотрел на неё с удивлением. Та совсем ушла в пение. Опытный аккомпаниатор, он переменил тон, пошёл за певицей.
Не для меня придёт весна,
Семья вокруг вся соберётся,
«Христос Воскрес» из уст польётся
Не для меня, не для меня, – пела Машенька, и в её голосе слышалась такая тоска, такая печаль, что все за столом притихли, смотря на певицу, которая, призакрыв глаза, вся отдавалась нахлынувшему на неё непонятному чувству. Она кончила, вдруг удивлённо посмотрев кругом. Прошла минута тишины… потом разразилась буря аплодисментов.
– Что с вами, Марья Алексеевна, Машенька? – подошла Коломенцева, участливо положив ей на плечо руку.
– Не знаю, печальное, должно быть, пела… само пришло, – отвечала Машенька, робко подымая глаза на Коломенцеву.
– Испугалась она по дороге, как мы сюда ехали, – сказал той тихо Авенир, – старуху седую встретили, палкой будто бы ей грозилась…
– Вот оно что, – рассмеялась Коломенцева, – знаю я эту историю. Ну, Машенька, кому же и ходить на богомолье, как не старым бабам… Состаримся и мы, тоже пойдём грехи замаливать, а пока стоит ли пугаться… не для меня, да не для меня – всё для тебя, Машенька!…
Машенька улыбнулась, стала глядеть веселее.
– Да брось об этом думать, ну хочешь, выпьем на ты. Я тебе – Лена, ты мне – Машенька.
– С великим удовольствием, – ответила Машенька, краснея и смущаясь от радости, и приняла от Коломенцевой через руку, по обычаю, бокал вина.
Как варили пунш:
Жжёнку зажгли на низком табурете. Электричество погасили. Коньяк загорелся на голове сахара и капал, шипя, в горячее вино. Сине-жёлтые языки пламени боролись с рассветной белизной, которая входила в окна и придавала фантастический вид присутствующим. Порфирьев подлил на тающую сахарную голову ещё коньяку. Жженый сахар зашипел сильнее, подгорал… Стало пахнуть горелым, и этот запах смешивался с запахом пряностей, положенных в вино. Не тлел ли где-нибудь ковёр?
– Господа, осторожнее с папиросами, – просила Коломенцева.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова