С «Романа без вранья» начинается «Бессмертная трилогия» Анатолия Борисовича Мариенгофа. В том издании, которое я читала – серии «Мой 20 век» - предисловие к трилогии написано Михаилом Михайловичем Козаковым. М.М.Козаков, наш известнейший, прекрасный артист – сын близкого друга Анатолия Мариенгофа, писателя Михаила Эммануиловича Козакова. Для М.М.Козакова А.Б.Мариенгоф был просто дядей Толей. В предисловии Козаков вспоминает, что «Роман без вранья» называли враньём без романа. Как бы там ни было, а Мариенгоф изложил свою версию событий, как у него отложилось в памяти.
«Роман без вранья» - это воспоминания Мариенгофа в первую очередь о Сергее Есенине, с которым его связывала прочная дружба. Но Мариенгоф отнюдь не идеализирует своего друга, из его воспоминаний вырастает совсем не благостный образ поэта.
Познакомились Мариенгоф и Есенин в 1918 году, в Москве. Есенин был уже известным в определённых кругах поэтом, а Мариенгоф работал в издательстве. Есенин иной раз перед ним откровенничал, рассказывал, что этот образ – простачка, крестьянского парня в поддёвке, вышитой рубашке и сапогах, а чуть позже – хулигана, он сам себе выдумал, а на самом деле был он уже не так прост и вовсе не беден. Но постепенно, как частенько и бывает, его маска стала его лицом, а лицо превратилось в маску.
«Долго еще, по привычке, критика подливала масла в огонь, величая Есенина "меньшим клюевским братом". А Есенин уже твердо стоял в литературе на своих собственных ногах, говорил своим голосом и носил свою есенинскую "рубашку" (так любил называть он стихотворную форму)...
…А когда в Московском Совете надобно было нам получить разрешение на книжную лавку, Есенин с Каменевым говорил на олонецко-клюевский манер, округляя "о" и по-мужицки на "ты":
-- Будь милОстив, Отец РоднОй, Лев БОрисОвич, ты уж этО сделай».
Судя по воспоминаниям Мариенгофа, не так уж трепетно относился Есенин и к своей деревенской родне (а мы же помним: «Ты жива ещё, моя старушка?»)
«К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади.
Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только -- после настойчивых писем, жалоб и уговоров.
Иногда из деревни приезжал отец. Робко говорил про нужду, про недороды, про плохую картошку, сгнившее сено. Крутил реденькую конопляную бороденку и вытирал грязной тряпицей слезящиеся красные глаза. Есенин слушал речи отца недоверчиво, напоминал про дождливое лето и жаркие солнечные дни во время сенокоса; о картошке, которая почему-то у всех уродилась, кроме его отца; об урожае Рязанской губернии не ахти плохом. Чем больше вспоминал, тем больше сердился:
-- Знать вы там ничего не желаете, а я вам что мошна: сдохну - поплачете о мошне, а не по мне.
Вытаскивал из-под подушки книгу и в сердцах вслух читал о барышнике, которому локомотивом отрезало ногу. Несут того в приемный покой, кровь льет -- страшное дело, а он все просит, чтобы ногу его отыскали, и все беспокоится, как бы в сапоге, на отрезанной ноге, не пропали спрятанные двадцать рублей.
-- Все вы там такие...
Отец вытирал грязной тряпицей слезящиеся красные глаза, щипал на подбородке реденькую размохрявленную рогожку и молчал.
Под конец Есенин давал денег и поскорей выпроваживал старика из Москвы.
После отъезда начинал советоваться, как быть с сестрами -- брать в Москву учиться или нет. Склонялся к тому, чтобы сейчас погодить, а может быть, и насовсем оставить в деревне. Пытался в этом добросовестно убедить себя. Выдумывал доводы, в которые сам же не верил».
Такая длинная цитата, но уж очень явно показывает она Есенина совсем с другой стороны, чем мы привыкли видеть и думать. Есенин стал городским человеком, в деревню ездить не хотел, родных навещал редко. Городская жизнь пришлась ему очень по душе. А стихи писал про деревенскую благодать и заплёванные городские улицы.
«За четыре года, которые мы прожили вместе, всего один раз он выбрался в свое Константинове. Собирался прожить там недельки полторы, а прискакал через три дня обратно, отплевываясь, отбрыкиваясь и рассказывая, смеясь, как на другой же день поутру не знал, куда там себя девать от зеленой тоски».
Есенин очень хотел славы. Он трепетно читал все публикации, где упоминалось его имя и очень переживал, если писали о его стихах плохо.
«Пишущих или говорящих о нем плохо как о поэте считал своими смертельными врагами».
Он был очень обаятельным, и его любили за его обаяние, хоть он сам не любил никого.
Первая часть воспоминаний относится к холодным и голодным 1918-1919 годам. У двух молодых провинциальных поэтов не было ни жилья, ни денег, они не всегда имели обед и ужин (но экономку и прислугу держали!), но в тексте об этом – не много. Больше о том, с кем они встречались, о чём говорили, как проводили время, как подшучивали друг над другом. И в этом воспоминания Мариенгофа напомнили мне мемуары Ирины Одоевцевой. У неё тоже не про трудности, а про радости жизни. Молодость, «беспечальное житьё»…
Вот, кстати, одно из скандальных мест воспоминаний, где говорится, что они с Есениным спали в одной постели. Только смысл у Мариенгофа совсем не тот, что вложили в эти строки позже. Просто холодно очень было в Москве в нетопленом помещении, вот и пытались поэты согреться хотя бы друг о друга.
Не очень хорошо изображён Есенин и по отношению к своим детям. Ну разошёлся он с Зинаидой Райх, а дети-то при чём? Он даже не хотел посмотреть на рождённого уже без него сына!
Дружба Мариенгофа и Есенина не длилась вечно. Рано или поздно каждый должен был пойти своим путём, создать свою семью. Мариенгоф пишет:
«Мы разошлись с Есениным несколькими годами позже. Но теперь я знаю, что это случилось не в двадцать четвертом году, после возвращения его из-за границы, а гораздо раньше. Может быть, даже в лавочке Шершеневича, когда впервые я увидел Никритину».
Никритина - это будущая жена Мариенгофа, с которой он счастливо прожил всю жизнь. А Есенин влюбился в Айседору Дункан. Влюбился или же просто хотел погреться в лучах чужой славы? Впрочем, славы ему было достаточно своей, а вот громкого известного имени хотелось. Не зря же он после женитьбы взял её фамилию! Не по-русски это, не по-мужски.
Об Айседоре Дункан:
«…чудится что-то роковое в той необъяснимой и огромной жажде встречи с женщиной, …которой суждено было сыграть в его жизни столь крупную, столь печальную и, скажу более, столь губительную роль.
Спешу оговориться: губительность Дункан для Есенина ни в какой степени не умаляет фигуры этой замечательной женщины, большого человека и гениальной актрисы».
Мариенгоф пишет, что когда она познакомилась с Есениным, ей было больше пятидесяти лет. Неправда, ей было 45.
«Есенин впоследствии стал ее господином, ее повелителем. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней.
И все-таки он был только – партнером…
Она танцевала.
Она вела танец».
Продолжая «скандальную» тему, можно привести стихотворение Есенина «Прощание с Мариенгофом», написанное перед отъездом Сергея Александровича с Айседорой за границу:
Есть в дружбе счастье оголтелое
И судорога буйных чувств —
Огонь растапливает тело,
Как стеариновую свечу.
Возлюбленный мой! дай мне руки —
Я по-иному не привык, —
Хочу омыть их в час разлуки
Я желтой пеной головы.
Ах, Толя, Толя, ты ли, ты ли,
В который миг, в который раз —
Опять, как молоко, застыли
Круги недвижущихся глаз.
Прощай, прощай. В пожарах лунных
Дождусь ли радостного дня?
Среди прославленных и юных
Ты был всех лучше для меня.
В такой-то срок, в таком-то годе
Мы встретимся, быть может, вновь…
Мне страшно, — ведь душа проходит,
Как молодость и как любовь.
Другой в тебе меня заглушит.
Не потому ли — в лад речам —
Мои рыдающие уши,
Как весла, плещут по плечам?
Прощай, прощай. В пожарах лунных
Не зреть мне радостного дня,
Но все ж средь трепетных и юных
Ты был всех лучше для меня.
1922 г.
Необычно для дружеского общения, не правда ли? Да и в письмах, которые писал Есенин Мариенгофу из Европы, тоже встречаются такие слова, которые редко пишут друг другу друзья-мужчины.
Но, конечно, разошлись пути Мариенгофа и Есенина не только из-за того, что Мариенгоф женился (и, в отличие от Есенина, счастливо); разошлись их литературные пути. Есенин отошёл от имажинистов в сторону Орешина, Клычкова, Клюева. Даже, пожалуй, это было важнее первого, как определяет сам Мариенгоф.
«Вслед за литературными путями разбежалась у нас с Есениным дорога дружбы и сердца».
Разошлись пути, конечно, не сразу. Когда Есенин попал в психиатрическую больницу, между прочим, в ту же самую, где лечился Врубель, Мариенгоф навещал его там, ужасаясь состоянием друга.
О ком ещё, кроме Есенина, написал Мариенгоф в своём романе? О многих, но мне больше всего запал в душу эпизод с Велемиром Хлебниковым:
«Есенин говорит:
-- Велемир Викторович, вы ведь Председатель Земного шара. Мы хотим в Городском харьковском театре всенародно и торжественным церемониалом упрочить ваше избрание.
Хлебников благодарно жмет нам руки.
Неделю спустя перед тысячеглазым залом совершается ритуал.
Хлебников, в холщовой рясе, босой и со скрещенными на груди руками, выслушивает читаемые Есениным и мной акафисты, посвящающие его в Председатели.
После каждого четверостишия, произносит:
-- Верую…
В заключение как символ Земного шара надеваем ему на палец кольцо, взятое на минуточку у четвертого участника вечера -- Бориса Глубоковского.
Опускается занавес.
Глубоковский подходит к Хлебникову:
-- Велемир, снимай кольцо.
Хлебников смотрит на него испуганно за спину.
Глубоковский сердится:
-- Брось дурака ломать, отдавай кольцо!
Есенин надрывается от смеха. У Хлебникова белеют губы:
-- Это... это... Шар... символ Земного шара... А я -- вот... меня... Есенин и Мариенгоф в Председатели...
Глубоковский, теряя терпение, грубо стаскивает кольцо с пальца.
Председатель Земного шара, уткнувшись в пыльную театральную кулису, плачет светлыми и большими, как у лошади, слезами».
Так и хочется сказать: грех над убогими смеяться!
И всё же, «роман без вранья»?
Возьмём эпизод о профессоре Николае Львовиче Шварце, доценте Московского университета, который больше десяти лет писал научный труд «Евангелие от Иуды». Свой законченный труд он пришёл читать в квартиру, где тогда проживали Мариенгоф с Есениным.
«На чтение позвали мы Кожебаткина и еще двух-трех наших друзей.
"Евангелие" Шварцу не удалось.
Видимо, он ожидал, что три его печатных листика, на которых положено было двенадцать лет работы, поразят по крайней мере громом "Войны и мира".
Шварц кончил читать и в необычайном волнении выплюнул из глаза монокль.
Есенин дружески положил ему руку на колено:
-- А знаете, Шварц, ерунда-а-а!.. Такой вы смелый человек, а перед Иисусом словно институтка с книксочками и приседаньицами. Помните, как у апостола сказано: "Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам"? Вот бы и валяли. Образ-то какой можно было закатить. А то развел патоку... да еще "от Иуды".
И, безнадежно махнув рукой, Есенин нежно заулыбался.
Этой же ночью Шварц отравился».
Меня этот эпизод зацепил. Я полезла искать сведения о Шварце и его «Евангелии» в интернете. И нашла любопытное свидетельство от женщины, которая близко знала в те годы профессора Шварца – поэтессы Нины Леонтьевны Манухиной, вдовы Г. А. Шенгели. Она отмечает в тексте Мариенгофа мелкие несоответствия истины, к примеру, пишет:
«…этот «приват-доцент» Московского университета всегда носил пенсне и никогда не «выплевывал» монокль!»
И далее:
«Я в 1920 г., живя в Кашине, получила от Николая письмо, в котором он сообщал о чтении «Евангелия от Иуды» Есенину и Мариенгофу. Он писал, что их резко отрицательный отзыв не произвел на него никакого впечатления...
Через месяц после этого «памятного» чтения Шварц не застрелился, а отравился кокаином, которым в последние месяцы он сильно злоупотреблял.
Олег Леонидов, в квартире которого Н. Л. занимал комнату, рассказывал мне, что Шварц мучился несколько дней, но спасти его было уже невозможно...
4 мая 1963 г.».
Обратите внимание: в тексте Мариенгофа, который я процитировала, Шварц отравился, причём через месяц после описываемых событий. А в тексте, о котором речь идёт в письме Манухиной, он якобы застрелился. Просто имеется в виду издание «Романа без вранья» 1927 года! То есть, в более поздних изданиях Мариенгоф всё же постарался привести свой текст ближе к истине. Значит, понимал, что слегка… приврал…
Эту информацию я взяла здесь.
Заканчивается «Роман без вранья» с горькой иронией:
«31 декабря 1925 года на Ваганьковском кладбище, в Москве, вырос маленький есенинский холмик.
Мне вспомнилось другое 31 декабря. В Политехническом музее "Встреча Нового года с имажинистами". Мы с Есениным -- молодые, веселые. Дразним вечернюю Тверскую блестящими цилиндрами. Поскрипывают саночки. Морозной пылью серебрятся наши бобровые воротники.
Есенин заводит с извозчиком литературный разговор:
-- А скажи, дяденька, кого ты знаешь из поэтов?
-- Пушкина.
-- Это, дяденька, мертвый. А вот кого из живых знаешь?
-- Из живых нема, барин. Мы живых не знаем. Мы только чугунных».
Не знаю, сколько в воспоминаниях Мариенгофа правды, сколько выдумки, но Есенина я стала представлять себе несколько по-другому. Читать же было интересно.
