Цецен Балакаев
Из цикла «ПИКУЛИАНА» (К 100-летию великого мариниста)
«Кушка. 18 марта 1885 года»
Записки штабс-капитана
Вы спросите меня, что такое война? Я вам отвечу: это скука, грязь, бумажная волокита в штабах и... пять минут, которые стоят всей твоей жизни. Вся наша «знаменитая» кампания, которую в европейских газетах уже окрестили «инцидентом», уложилась для меня ровно в три часа. Три часа, решившие, быть может, судьбу Средней Азии и чуть было не ввергнувшие нас в драку с самой Британией.
Но начну по порядку.
К концу зимы 85-го года мы, закаспийцы, уже привыкли, что каждый день может принести что угодно. Позади было взятие Мерва. Старый хан Али-хан и его «техинцы» перешли под руку Белого Царя, и перед нами встал новый вопрос: где теперь наша граница? Англичане, как всегда, оказались тут как тут. Для них Афганистан – ширма, за которой они сами прячутся. Видите ли, мы слишком близко подобрались к их драгоценной Индии.
Наш начальник, генерал-лейтенант Комаров, человек крутой и решительный, не любил полумер. Когда нам донесли, что афганцы – а точнее, их эмир, подстрекаемый из Калькутты, – стягивают войска к Пенджде, к реке Кушке, генерал побелел от злости. Я был у него в тот день с донесением и запомнил его слова, сказанные тихо, но так, что мороз по коже: «Это наша земля. Я её брал для России, и уступать её этим… – он подобрал нецензурное слово, – не намерен».
В ставке же, в Петербурге, царила дипломатия. Нам то и дело летели телеграммы: «Осторожнее», «Не провоцировать», «Огонь не открывать». Англичане давили на Гирса, наш министр иностранных дел давал какие-то клятвенные обещания, что мы не тронем Пенджде. Комаров эти депеши читал, кривился, как от зубной боли, и говорил: «Пока мы тут канцелярию разводим, они нам под носом крепость поставят».
И он оказался прав. Афганцы, почувствовав нашу нерешительность и имея при себе английских советников – офицеров с их вечным презрением к «туземцам», – обнаглели. Они заняли позиции на западном берегу Кушки. Укреплённый лагерь, артиллерия, конница. Нам же было приказано встать напротив, на восточном берегу.
Так мы простояли несколько дней, как собаки на сене. Видим друг друга в бинокли. Англичане в пробковых шлемах важно прохаживаются среди афганцев, показывают нам кукиши в оптику. Наши казаки зубами скрипят. Солдаты мои – народ смирный, но когда видят, что «азиаты» (хоть и с британскими советниками) занимают позиции на спорной земле, говорят мне: «Ваше благородие, ну когда же?»
12 марта Комаров предъявил ультиматум. Я помню текст: «В пятидневный срок очистить наши пределы». Афганцы ответили отказом. Более того, английские офицеры, как потом стало известно из писем пленных, убедили их командующего: «Русские не посмеют стрелять, у них связаны руки приказами».
Генерал решил: хватит.
Утро 18 марта
Встали затемно. В воздухе висела та особенная тишина, которая бывает перед грозой – тяжёлая, звенящая. Я командовал ротой 1-го Кавказского стрелкового батальона. Мои стрелки, туркестанские ветераны, привычно подтянули подсумки, проверили винтовки Бердана. Лица у них были спокойные, сосредоточенные.
Генерал выстроил отряд. Нас было не так много: 4 роты стрелков, саперы, 3 сотни казаков – кубанцев и тёрцев, да несколько орудий конно-горной батареи. Всего около 800 штыков и сабель. Афганцев, по нашим сведениям, было не менее трёх с половиной тысяч, плюс конница, плюс восемь орудий. Соотношение – один к четырём. Но мы знали, что такое наша пехота. У нас был дух, а у них – только численность.
Комаров построил нас в боевой порядок. Сам он был верхом, спокоен, даже вежлив. Подъехал ко мне, спросил: «Винтовки чисты?» Я отрапортовал. Он кивнул и громко, чтобы слышали все, произнес: «Господа офицеры, предупреждаю: первыми огня не открывать. Если начнут они – отвечать. Бог с нами».
Это было его главное условие. Политическая игра: пусть весь мир знает, что стреляли не мы.
Мы начали движение. Рота за ротой, развернув цепь, мы пошли к мосту Пуль-и-Хишти. Шли медленно, как на учениях. Я видел, как на той стороне началась суета. Афганская конница, пёстрая, вооруженная кто чем, стала строиться в лаву. Их артиллеристы снимали орудия с передков.
Когда до моста оставалось шагов четыреста, я услышал свист. Это была первая пуля – казак, ехавший впереди с флажком, вскрикнул и схватился за плечо. Его лошадь, раненная в круп, заметалась.
– Стреляют! – крикнул кто-то.
Я посмотрел на Комарова. Он вынул часы, посмотрел на них – жест, который я запомнил на всю жизнь – и спокойно сказал: «Открыть огонь».
Вот тут-то и началось то, ради чего мы живём и чего боимся.
Бой
Первой заговорила наша артиллерия. Три орудия влепили картечь прямо в скопление афганской конницы. Я видел, как стройный строй всадников просто исчез в клубах дыма и пыли. Когда ветер отнесло, там были лишь кучи тел и мечущиеся лошади. Вся их лихая конница, которой они так гордились, была сметена за две минуты. Казаки наши – молодцы! – не удержались, пошли в шашки. Я только и видел, как шашки сверкают, да как их нагайки мелькают – догоняли бегущих.
Но пехота... Надо отдать должное врагу. Афганская пехота – джихаисты, горцы – залегла и начала отстреливаться. Пули засвистели всерьёз. У меня под ногой фонтанчиками взлетела пыль. Рядом, страшно ругнувшись, упал мой горнист, мальчишка лет восемнадцати. Пуля пробила ему грудь навылет. Я велел фельдфебелю выровнять цепь.
Мы начали переходить Кушку. Вода в это время года холодная, по пояс. Солдаты шли, держа винтовки над головой. Командир афганцев, видимо, понял, что отступать некуда, и бросил в бой все резервы. Закипела жестокая перестрелка. Дистанция была смехотворной – шагов двести. Я видел их лица, тёмные, бородатые, искажённые криком.
Мои стрелки работали как машина. «Целься! Пли!» – и вторая линия подаёт заряжённые винтовки. Берданка – это вам не игрушка: бьёт далеко, бьёт крепко. Афганцы залегали, но их командиры – английские советники, те самые в пробковых шлемах, – поднимали их в атаку. Я своими глазами видел, как высокий офицер в сюртуке, с револьвером в руке, бежал впереди цепочки афганцев. Наш унтер-офицер, сибиряк огромного роста, прицелился, сказал: «Англичанин, видать. Жалко, а надо». – и спустил курок. Тот упал как подкошенный.
Мост Пуль-и-Хишти стал главной точкой. Афганцы держались за него отчаянно, понимая, что это путь к отступлению. Но мы их прижали с флангов. Сапёры под огнем перебрались по броду, и моя рота, поддержанная казаками, спешившимися для боя в пешем строю, пошла на штурм укреплений.
Там была жестокая рубка. Я выхватил шашку только один раз, когда мы ворвались в их лагерь. Группа афганцев с длинными ножами бросилась на нас из-за завала из мешков. Рядом со мной солдат схватился рукой за горло ё ему перерубили кисть. Я ударил плашмя по голове ближайшего, а потом уже не помню. В горячке боя теряешь счёт времени.
Вдруг всё кончилось. Раздались крики «Ура!», но уже не боевые, а победные. Я остановился, тяжело дыша, вытирая пот с лица. Вокруг был дым, вонь пороха, стоны. И тишина.
Афганцы бежали. Вся их армия, их слава, их восьмиорудийная батарея ё всё осталось у нас.
После боя
Когда мы подвели итоги, я не поверил своим глазам. У нас – 9 убитых, 45 раненых. Всего пятьдесят четыре человека. У них... лагерь был завален телами. Считали потом: около шестисот человек убитых и раненых. Восемь орудий, два знамени, весь обоз. Британские советники, кто не успел ускакать, лежали тут же.
Генерал Комаров сидел в походном кресле перед своей палаткой. Ему принесли трофеи: английские револьверы, карту с пометками на английском языке, пледы, пробковые шлёмы. Он был мрачен. Я подошел доложить о состоянии роты, он остановил меня.
– Штабс-капитан, вы знаете, что мы наделали? – спросил он, глядя на горизонт.
– Исполнили приказ, ваше превосходительство, отбили русскую землю.
Он усмехнулся, кивнул на груду трофеев.
– Это не земля. Это политика. Теперь Лондон взбесится. Будет нам «Большая игра», штабс-капитан. Только на этот раз – по-крупному.
Он оказался прав. Через неделю в Петербурге и Лондоне только об этом и говорили. Нас называли «агрессорами», требовали расследований, разбирательств. Но мы-то знали: кто первый открыл огонь? Они. Мы ждали, пока они не выстрелили. Наши потери минимальны, а стратегическая задача решена.
Кушка осталась за нами.
Сейчас, спустя годы, оглядываясь назад, я понимаю, что Комаров тогда совершил поступок, на который мало кто из генералов решился бы. Он, по сути, взял на себя ответственность, зная, что царское правительство обещало англичанам не трогать Пенджде. Но он понимал: если мы уступим там, афганцы и их английские хозяева полезут дальше. И мы не уступили.
Потом была разграничительная комиссия. Наши дипломаты тянули кота за хвост, но в итоге мы оставили за собой то, что взяли оружием. На Кушке поставили крепость. Самый южный форпост Империи. Мой полк потом долго стоял там, привыкая к зною и пыли.
А я иногда просыпаюсь ночью и слышу тот свист первой пули, вижу мальчишку-горниста с пробитой грудью и слышу спокойный голос генерала: «Открыть огонь».
Вот такая это была война. Короткая, кровавая, но решившая судьбу всей Средней Азии. Англичане тогда поняли: за Кушку мы будем драться всерьёз. И отступили. Уступили нам право быть здесь.
Для русского офицера чести большего и не надо.
21 марта 2026 года
Санкт-Петербург