По широкому беломраморному коридору, выходящему из зала заседаний на примыкающую кухню, сновал народ. В основном это были кухрабочие, доставщики фруктов и овощей, официанты, мелкие порученцы самих сенаторов и прочий обслуживающий персонал. Заседание закончилось, и сейчас шла подготовка к трапезе. Коридор был достаточно длинным, чтобы запахи кухни не тревожили заседающих. И хоть это было не принято, но сенатор Тарквиний, покинул зал заседаний именно через него. И на то был ряд причин. Причина была и на то, что он шел непривычно медленно, чтобы его уход не выглядел бегством. Стиснув зубы, сенатор заставлял себя практически ползти, опустив глаза в пол, и не смотря на слуг, бросающих на него косые взгляды, и огибающие сенатора, как льдины ледокол. Статусный кортик сенатора на золоченой цепи, мягко напоминал о своем присутствии постукивая по левой ноге возле колена. Золотые львиные головы на подвесе тускло блестели в полумраке служебного коридора.
Сенатор же думал о том, что дурацкая тога, символ высокого звания, не давала ему быстро идти. Вернее она давала идти, но он боялся, что тогда станет видна окружающим тонкая кольчуга под ней, одетая прямо на голое тело. Кольчуга неприятно холодила кожу, но давала шанс от удара кортика. Но не факт, далеко не факт, что кольчуга спасет. Ведь его случайно может поцарапать корзина грузчика, с шипом обмазанным ядом. Слуга извинится, упадет ниц перед ним. А он умрет в муках через пару дней. И куратор врач диагностирует сердечный приступ. Так уже было. Очень не хотелось думать, о том, что еще может быть….
События последних десяти минут заседания все еще стояли яркой картиной перед глазами, кровавым мазком, брошенным на холст. Тарквиний стоял у первого ряда, справа слишком близко к трибуне, опираясь на свой импровизированный костыль, в котором на самом деле было спрятано старое одноствольное охотничье ружье. Древнее ОРУЖИЕ! Запрещенное законом, за которое полагалась смерть! Но победителей не судят, а он собирался быть победителем. Вот сейчас Антоний зашелся в крике, переходя на непристойный свинячий визг. Но сенатор Марк, подошедший к трибуне, встал и крикнул ему прямо в лицо:
- Ублюдок! Тебе не место на трибуне, а в свинарнике, из которого ты выполз!
И слюни вылетели из его рта, и попали на лицо Антония, которого за глаза звали «боровом» и тот не стерпел, знал об этом прозвище, побагровел лицом, и потянулся за кортиком на поясе. Тарквиний, положил палец на курок костыля и приготовился. Но Марк успел раньше. Сверкнуло лезвие. Кровавый фонтанчик из перерезанного горла Антония плюнуло по сторонам на мраморные плиты пола, на золоченую резную трибуну красного дерева, на стоящего рядом Марка. Тот запоздало отпрыгнул назад. Но капли крови уже попали на его руки, лицо, грудь, прикрытую белоснежной тогой. Антоний наклонился назад, инстинктивно схватившись руками за перерезанное горло и захрипел. Его тело медленно, словно подрубленное дерево стало падать. Оно ещё не коснулось пола, когда зал заседаний разорвало криком сотни глоток:
- Вау!
Это сидящие на галерке, юнионы, по вскакивав со своих мест, приветствовали нового консула.
А Тарквиний опираясь на ненужный костыль шагнул к Марку и протянул руку:
- Поздравляю Вас консул!
Марк был в шоке, в замешательстве. Он долго готовился к этому шагу, но все же, убивать не было его привычкой. Плохо соображая, он чисто автоматически, вложив окровавленный кортик в ножны, пожал протянутую руку Тарквиния. И лишь пожав руку новоявленного друга, обрел прежнюю уверенность и обернулся к рядам сенаторов, приветственно выкинув руку вверх.
- Хайль!
- Зиг Хайль! - восторженно отозвался сенат.
Кричали не только юнцы с галерки, кричали и первые ряды, пока не дружно, раздумывая и переваривая произошедшее, по одиночке, оглядываясь друг на друга но поддержали нового консула сенаторы. Следом оживился и президиум, куратор и два его цензора о чем-то оживленно перешептывались. От шума проснулся за столом и второй консул Луций. Ему было то ли сто десять, то ли сто пятнадцать лет. Никто точно не помнил. Он перенес пять операций по пересадке сердца, четыре по замене почек, два раза печени. Бессмертный – как за глаза его звали в сенате, оживился при виде крови, завертел головой по сторонам, как вышедшая из спячки сова. Луций сухим кулачком толкнул куратора Клавдия и потребовал объяснений.
Тарквиния замутило, он не мог оторвать взгляда от чернеющей лужи крови, только что бывшей красной, расползающейся по мраморному полу. Кровь, словно моллюск из морских глубин казалось, хотела расползтись и занять собой весь зал, захватить щупальцами всех людей, чтобы наполниться и их кровью. А ещё Тарквиний с отвращением рассматривал свою руку, которую испачкал кровью во время рукопожатия Марк. Почувствовал чей-то взгляд и, подняв глаза, встретился взглядом с Луцием, которому что-то горячо повествовал куратор. Ему стало нехорошо. И сдерживая рвотный позыв, он, стараясь не привлекать внимания, покинул зал заседаний.
***
Вот только идя сейчас по коридору, он понял, какую ошибку совершил. Первое, его стошнило, как только он вышел из зала, стошнило, прямо в поднос с едой, который проносил мимо официант. Тот шорохнулся в сторону, как лошадь от волка, но рвотная масса таки шлепнулась поверх свежих лепешек. И об этом несомненно доложат кому следует. Тому, к кому Тарквиний набивался в друзья – Марку. Как и про его отвращение к крови. А самое главное, он оставил оружие в зале, наказав забрать вдруг ненужный костыль слуге. А ведь наверняка этот костыль заслужит внимание куратора и цензоров. И если сейчас в спешке слуга его не вынесет, то его могут остановить…А там очень неопределенные последствия, когда выяснится, что это совсем не костыль…. И пожалуй не менее главная ошибка, что он не остался праздновать победу Марка. Не разделил с ним радость. Нужно было, для дела нужно. И теперь кляня себя в малодушии, Тарквиний покинул сенат, чтобы отправится домой.
- Домой, - хлопнул он возничьего мобиля по плечу, забравшись на заднее сидение.
- Как прошло Олег? – спросил водитель, не оборачиваясь.
- Пока не знаю Гриша, пока не знаю….