1.
Старый спор о Медийных специалистах – он должен быть кем – профессионалом по Предмету или профессионалом по умению писать, говорить?
Понятно, что мы приходим к пониманию первичности Предмета, к которому затем прилагается квалификации Журналиста, репортёра. То есть для нас знание Предмета первично и однозначно в приоритете перед умением писать. Иначе любая писанина либо пустота, либо профанный подлог, обман, по сути.
Что из этого следует? Из этого следует строгая Отраслевая Журналистика: сначала ты доказываешь, что ты знаешь, о чем пишешь ./ говоришь, то есть сначала ты доказываешь, что знаешь Предмет, а потому уже берёшь в руки перо или клавиши.
То есть именно Отраслевое Знание, то есть Профильное Знание , то есть Профессиональное Знание становится приоритетом в Медиакратии.
Это значит что в Медиакратии Знание Предмета становится первым условием, а умение это подать вторым.
2.
Но с нами не согласны все кафедры журналистики.
Еще с советских времён я удивлялся, что журфак тот же филфак, только хуже. Сильнейшим стрессом для меня был Городская Олимпиада в Ленинграде 1983 года по филологии, где были мы от филфака Педагогического, ЛГУ филфак, и Культура некий суммарный филфак и журфак ЛГУ.
Короче, ЛГУшный журфак проиграл смертельно, как-то очень провально. И тогда я впервые задумался, а чему их там учат? То есть вроде и не филология, вроде и не знание предмета? - чему? Стилистике, жанровым особенностям? Но и нас тому же учат. Может, разница в количестве?
Главное другое – не учат Предмету. Их же не охватить. Но при этом ты должен написать о трактористах так же смело и бойко, как о космонавтах или строительстве моста. То есть принципиально на уровне бойкой реплики, где вообще знаний и не нужно никаких: спросил тракториста – получил ответ – записал – опубликовал.
Но уже тогда стало ясно, что если жанр Реплики пойдет дальше – к примеру, в Сводку, в Аналитику, то тут же наступает швах – поверхностность и репликоватость идут уже в глубокие жанры. Но как в глубоком жанре ты обойдёшься без Знаний?
А вот и обходились. Жизнь по верхам Предмета – это фактически жизнь по верхам в отношении судеб людей – то, что и приводит к кризису. Потом спрашиваем, почему погиб СССР – да из-за профанов с пером в руке в том числе с очень легкомысленным настроем. В этом смысле считаю до сих пор самыми профильными фильмы Сергея Герасимова «Журналист», 1967 года, и Антониони «Профессия-Репортёр», где показали кризис журналистики: первая с оптимистическим разрешением, когда Журналист обретает Миасские корни (фильм снимался в Миассе), а у Антониони – бегство от себя путём обретения чужого имени от профессии уже взрослого специалиста – как от жёстокой сжирающей профанации.
И однажды журналист питерский «Смены» мне сказал с разочарованием, несмотря на гонорары, перегонка пустоты в пустоту – вот моя профессия, и это ужасно. Это мне запомнилось, и я стал однозначным неприятелем журнализма в принципе – той голословной стихии, беспредметной трепотни и бесконечной взгонки пустоты.
3.
И десять лет, квалифицируя себя строго учёным, я в принципе не опускался до журнализма. Это значило никаких статеек, никаких стилевых предательств в пользу «читабельности» и проч. На 1992 год я написал два великих трактата, и я гордился тем, что его могут прочитать только три человека в мире – Гегель, Линьков и я сам.
И вот настал 2002 год, где в Москве мы начали с Татуром готовить Научное Издание по Тринитаризму. Я сказал: давай дадим крутую научность в бумажном издании. Он говорит: нет, будет сайт со статьями в две страницы. Я говорю: ты шутишь? да у меня рука не повернётся профанировать науку, ты сам ученый - так можешь даже говорить об этом?
И тут он говорит самую сильную фразу: «Если наши труды никто не прочитает, то не поймут, что мы сделали, наши прорывы просто умрут в пыльных шкафах».
Он сделал целую речь, что Наука должна быть доступна не только продвинутым – но всем. Я говорю: ты хочешь сказать, что надо великие достижения науки на пальцах баранам разъяснять?
- Может, и на пальцах! Может, и баранам. Ты же тоже не сразу стал светочем!
Я прекратил разговаривать на сутки. Но продолжили. Я говорю:
- Во-первых я не умею писать этим фривольным, лебезъячьим языком.
- Надо научиться. И не лебезьячим Писать интересно о высоком и трудном.
Он меня привлек, он платил, и в конеце спора он оказался прав, сломав во мне отраслевую гордыню. Я описываю свою отраслевую ломку – когда Наука потребовала журнализма в подаче. Сегодня многие удивляются, как это я «наблатыкался» о суровом писать броско и живенько.
Но это ещё не был слом. Сломом стало вот что. В 2003 году после двух лет работы в Госдуме репортером от аккредитованного СМИ меня за бойкое освещение работы в Госдуме признали Лауреатом, наградили Дипломом и ценным призом. Я стал Лауреатом Госдумы, но категорически это не принял, не поехал на награждение. В 2004 году, даже переехав на Урал, я категорически не признавал этот диплом, таил его, считая его компрометирующим. Уговорила жена. Она тоже была из журналистики и меня сокрушила аргументом: я так о таком мечтала, это же признание покруче многих – ради меня привези Диплом. Я сломался и сделал. Диплом и приз – крутой по тем временам диктофон - ждал меня два года.
И смирился с этим. Но смирился тогда, когда я понял, что писал о том, что Знаю. Да, популярно, да, броско, но то, что Знал хорошо. При этом понятно, что выбирал предметные события по своим отраслевым профилям. К примеру, лингвистика, образование, законодательство. Самые сильные материалы по тому, что я знал. И в материалах это было видно.
К примеру, были Парламентские Чтения в Госдуме по судьбе, а говоря проще, дополнительному финансированию, национальных языков. Почему-то кавказских. И вот я впервые тогда понял, почему Жириновского держали власти в фаворе.
Представьте малый зал с амфитеатром, заполненный кавказом, чуть ли не с ножами на бедрах и Жириновский, ведущий Чтения, их всех вдавливает в стулья мощным наездом в духе того, чего пришли, денег надо? спасать дохлые диалекты? – а зачем? в мире умирает в месяц по диалекту! – естественный процесс! Мы не будем носиться с диалектами, на которых говорит пять человек, - они и так умрут!
Это был очень мощный квалифицированный наезд со знанием Предмета. Кавказ тогда пороптал и по некоторым выступлениям я понял, что они согласились, чтобы оставить как есть – по норме, без лишних вливаний.
Никто бы так не смог. Язык бы не повернулся – ни у Селезнева, ни у Зюганова – сказать правду. А Жириновский просто отразил реальность, которые отражать никто не хотел.
О чем речь? Конечно, я знал проблему тотального умирания диалектов по всему миру и на это была понятная причина – слабое, необоротное не выживает. И все попытки поддержать диалекты деньгами по всему миру (еще со времени Леви-Стросса с наречиями Амазонии) заканчиваются потерей денег и банкротством диалектов. И все споры о необходимости поддержать «исторические формы языка» упирались в мою апорию: Хорошо, на какой исторической форме остановимся мы? – русский человек 10 века не поймет себя же на 16 век и их обоих не поймет русский человек 21 века!
Простой пример: мы гордимся открытием Киева тремя Именами: Кий, Щек, Хорив - покажите хотя бы одного русского ребёнка с этими именами или посоветуйте родственнику дать имя новорожденному – Щё / ек!
3.
Пример лингвистического натиска Жириновского я привел к тому, что журналист – он же оценщик реальности – как поймёшь, так и подашь. Я понял, что добивался Жириновский и после многих материалов против Жириновского, в впервые сделал материал с пониманием его миссии. Даже если говорить меркантильно, он своим афронтом против кавказов сэкономил бюджету России сотни миллионы рублей.
Об этом и речь, когда мы толкуем о Профильной Профессиональной Журналистике – Знание Предмета – вот первичный профессионализм, а умение писать – приложится как вторичный как кому бог дал по таланту.