Диспетчер позвонила в половину второго ночи.
Константин Андреевич Лыков уже спал — точнее, лежал в темноте и смотрел в потолок, потому что жена опять легла на край кровати и дышала так, будто он ей мешает даже спать рядом. Телефон завибрировал. Он взял, вышел на кухню, закрыл дверь.
— Прорыв в подвале, Советская восемнадцать. Вас ближайший.
— Еду.
Он оделся в коридоре, не зажигая света. Нашёл ватник — тот висел на крючке уже семь лет, с тех пор как устроился в аварийку. Ватник пах соляркой и холодным железом. Константин Андреевич надел его, застегнул, взял сумку с инструментом и вышел.
На улице было минус двадцать три. Снег лежал жёстко и сухо, под ногами хрустел, как сахар.
Советская восемнадцать — пятиэтажка шестьдесят третьего года, панельная, серая. Таких в городе полсотни. Он знал их все наизусть: где трубы слабые, где подвал всегда мокрый, где управляющая компания два года кормит жалобами ТСЖ, пока не рвёт.
Замок в подвале был сломан. Точнее, его не было совсем — дужка висела на петле, незакрытая. Кто-то заходил, может, вчера, может, месяц назад — никаких следов, что это кому-то было важно.
Он зашёл.
Фонарик он достал сразу — лампочка в подвале не работала, провод был перерезан посередине, аккуратно, ножом. Луч пошёл по стенам, по трубам, по полу. Вода стояла по щиколотку — уже холодная, стоячая, успела набраться. Запах стоячей воды и ржавчины.
Прорыв он нашёл быстро: стояк горячего водоснабжения, сварной шов, лопнул точно по шву. Хорошо лопнул, ровно, как будто специально. Вода к тому времени уже остыла — напор упал, пока диспетчер дозванивалась, пока он ехал. Он перекрыл задвижку, проверил: держит. Вытащил блокнот, записал время, записал место, написал «ГВС, стояк 3, шов».
Потом он не ушёл.
Он повёл фонариком дальше — просто так, по привычке. Или не просто так. Он потом не мог объяснить, зачем. Работа была сделана, звонок закрыт, можно было подниматься, садиться в машину, ехать домой.
Но он пошёл дальше.
Труба холодного водоснабжения шла вдоль всего подвала — старая, восьмидесятых годов, стальная. В трёх местах он увидел вздутие. Первое — у торцевой стены, там, где подвал выходил под первый подъезд. Вздутие небольшое, с кулак, металл потемнел и шелушится. Он постучал — звук глухой, как в гнилом зубе. Второе — посередине, труба уже чуть потекла, замёрзла, потекла опять, снаружи иней, внутри, судя по звуку, дыра размером с копейку. Третье — у котельного узла, там труба гнилая насквозь, видно без стука.
Он стоял и смотрел на эту трубу.
Три участка. Не аварийные. Пока. Заявку надо подавать отдельно, через управляющую компанию, через ТСЖ, через очередь. Зима. Морозы пойдут в конце недели — синоптики обещали минус тридцать, а потом оттепель, а оттепель после сильного мороза — это хуже самого мороза, трубы не выдерживают перепада. Он это знал. За семь лет он видел такое каждую зиму.
Он вернулся к машине. Достал бланки заявок — у него всегда были с собой, он возил их в папке на сиденье, хотя это не входило в его обязанности. Ему платили за выезды на аварии, а не за профилактику. Профилактика — это участковый слесарь, это управляющая компания, это ТСЖ, у которого денег нет и не будет.
Он написал три заявки. Номер дома, номер подъезда, описание участка, степень износа, риск. В графе «срочность» поставил галочку напротив «высокой» — хотя знал, что с высокой срочностью в очереди можно прождать три недели вместо шести.
Потом он сидел в машине и думал.
Было два часа ночи. В доме над ним спали люди. Он не знал кто именно — может, старуха с первого этажа, которая всегда выходит утром с хозяйственными сумками, может, молодые с ребёнком, которых он видел летом на скамейке. Все они спали, и никто из них не знал, что под ними три трубы, которые могут лопнуть в любой момент, и что если это случится в морозы, то до приезда бригады вода промёрзнет в стенах, и тогда уже ни заявки, ни очередь не помогут — только капитальный ремонт, которого в этом доме не было с восемьдесят восьмого года.
Он мог поехать домой.
Он отдал бы заявки диспетчеру утром, зарегистрировал, и дальше — как пойдёт. Его дело маленькое. Его вызвали, он приехал, он перекрыл, он уехал. Так работает система.
Три месяца назад он уже отдавал заявку на Ленина тридцать два. Тоже три участка, тоже зима, тоже вздутие. Заявку приняли, поставили в очередь. В феврале рвануло — ночью, в морозы, как он и говорил. Он приехал на этот вызов тоже. Стоял в подвале, в воде, и думал: вот оно. Три участка стали одной большой аварией, четыре квартиры без тепла на восемь дней, бабка с третьего этажа попала в больницу с переохлаждением.
Диспетчер тогда сказала: ну что ж, бывает.
Константин Андреевич посидел ещё немного. Потом достал телефон и позвонил Никите — молодому слесарю из его бригады, единственному, кто подходит к телефону ночью без претензий.
— Слушай, — сказал он. — Ты сейчас где?
— Дома, сплю. Что случилось?
— Ничего пока. Мне нужна помощь. Советская восемнадцать, подвал. Три участка холодного водоснабжения, все гнилые, все перед морозами. Я заявки написал, но ты понимаешь, что будет.
Никита помолчал.
— Ты сейчас там?
— Да.
— Ладно. Полчаса.
Никита приехал через сорок минут. Они спустились в подвал вдвоём. Никита посмотрел на трубы, постучал так же, как Константин Андреевич, — молча. Потом сказал:
— У меня в машине есть хомуты и лента. На второй участок хватит точно.
— Это не ремонт, — сказал Константин Андреевич. — Это заплатки.
— Я понимаю.
— Официально мы сейчас вообще здесь не должны быть. Аварийный вызов закрыт.
Никита пожал плечами.
— Ну и что.
Они работали до четырёх. Хомуты поставили на второй и третий участки — те, которые грозили раньше. Первый участок Никита замотал лентой плотно, в четыре слоя. Это не ремонт, это правда. Это ненадолго — может, до конца недели, может, до конца месяца. Но это не сейчас.
Константин Андреевич написал в заявках примечание: «Временная фиксация произведена 14.01 в 03:40, требуется плановая замена участков до 20.01». Подписал. Отдал Никите копию.
— Зачем мне? — спросил тот.
— Чтобы было у двоих.
Никита посмотрел на него. Ему было двадцать восемь лет, он работал в аварийке второй год, у него была жена и маленький ребёнок, и он ещё не устал от этой работы так, как устают через десять лет.
— Тебе за это не заплатят, — сказал Никита.
— Знаю.
— И заявки всё равно могут потерять.
— Знаю.
Они вышли из подвала. Снег всё так же хрустел под ногами. Было почти четыре утра, небо над крышами чуть светлее стало — или показалось. Константин Андреевич посмотрел на окна дома. Во втором подъезде на третьем этаже горел свет — кто-то не спал, или включили фонарь в туалете, или ребёнок плачет. Он не знал.
Он сел в машину.
Заявки он сдал утром лично — не оставил на стойке диспетчера, а дождался начальника участка и отдал в руки, объяснил про морозы, объяснил про сроки. Начальник участка — Геннадий Петрович, пятьдесят два года, хорошо знакомый с тем, как работает система, — взял бумаги, прочитал, кивнул.
— Сделаем что можем, — сказал он.
— Геннадий Петрович, там реально до конца недели надо.
— Я слышу тебя, Константин. — Он положил заявки в папку. — Сделаем что можем.
Это означало: очередь. Это означало: как всегда.
Константин Андреевич вышел на улицу. Постоял. Потом вернулся, зашёл к диспетчеру, попросил поставить в журнал отметку о временной фиксации. Диспетчер — девушка лет тридцати, она здесь работала первый год — посмотрела удивлённо.
— А это вообще нужно?
— Нужно.
— Хорошо.
Она поставила отметку.
Через четыре дня ударили морозы — минус тридцать один, как обещали синоптики. Потом пришла оттепель. Трубы на Советской восемнадцать выдержали. Хомуты держали. Заявки дошли до бригады планового ремонта — Константин Андреевич не знал почему, то ли Геннадий Петрович всё-таки надавил, то ли просто повезло с очерёдностью. Плановая бригада пришла шестнадцатого числа и заменила все три участка за один день.
Константин Андреевич узнал об этом случайно — увидел в журнале запись, когда зашёл за новым бланком.
Он прочитал запись, закрыл журнал.
Вышел на улицу. Был полдень, солнце светило низко, над крышами, и снег блестел. Он застегнул ватник — тот же, с запахом солярки и железа — и пошёл к машине. На смене было ещё три вызова, и один из них снова был подвал.