Конверт лежал в тумбочке под стопкой бумажных салфеток — белый, плотный, надписан от руки. Нина вытащила его вместе с салфетками и только потом увидела: «Доктору Малинину. Спасибо».
Она постояла секунду. Потом убрала конверт на подоконник. Продолжила вытирать тумбочку.
Палата номер четыре была последней в её смене. Три предыдущие она убрала за два часа сорок минут — скребла полы, меняла пелёнки на кроватях, выносила судна и пакеты с памперсами, которые молодые папы приносили охапками и складывали куда попало. Женщины выписывались с утра, к двенадцати палаты были свободны, и Нина шла по коридору со своей телегой — в одном кармане пакеты для мусора, в другом — тряпки, в третьем — флакон с хлоркой, от которого у неё уже три года болели суставы пальцев.
Ей было пятьдесят один год. Сюда она пришла в сорок три, когда закрылся завод, где она работала контролёром качества. Восемь лет. Сначала думала — временно. Потом перестала думать об этом.
Доктор Малинин ушёл домой в половину первого. Она видела — прошёл по коридору в куртке, сумка через плечо, помахал кому-то у поста. Молодой, лет тридцать пять, недавно пришёл из областной. Говорил с женщинами по-человечески, Нина это замечала — она много времени проводила в коридорах и всё слышала.
Конверт был, судя по толщине, — три тысячи. Может, пять. Она не проверяла.
Нина домыла тумбочку, взяла швабру и начала гнать грязную воду к сливу у окна. Пол был старый, с трещинами, в трещинах собиралось всё что угодно. Она давно выучила каждую выбоину.
Конверт смотрел с подоконника. Белый на синем пластике.
Рабочий день заканчивался в три. Было без четверти.
Она убрала швабру, поставила ведро у двери. Взяла конверт. Положила в карман халата — тот, где тряпки, потому что во втором был флакон и она боялась, что прольётся.
Пошла к посту.
Старшая медсестра Лариса Ивановна сидела за компьютером и что-то распечатывала — принтер трещал и не унимался. Лариса Ивановна была здесь двадцать два года, она знала всё про всех и про всё, что происходило в роддоме, с точностью бухгалтерского учёта.
— Лариса Ивановна, — сказала Нина, — вот. В четвёртой палате оставили. Малинину.
Лариса Ивановна не повернулась сразу. Закончила смотреть в экран, потом обернулась. Посмотрела на конверт. Потом на Нину.
— Оставь вон там, — сказала она, кивнув куда-то в сторону ящика, который стоял за её спиной.
— Там же его нет.
— Придёт завтра — получит.
Нина положила конверт на стойку. Развернулась, пошла за ведром.
— Нин.
Она остановилась.
— Ты завтра выходишь?
— Да.
— Хорошо.
Это всё. Нина взяла ведро, пошла в подсобку. Вылила воду, прополоскала, повесила швабру на крюк. Сняла халат, надела куртку. Взяла сумку.
В раздевалке была ещё Света — санитарка с детского, они иногда пересекались. Света была моложе лет на десять, шумная, смеялась легко.
— Слышала? — сказала Света, не отрываясь от телефона. — Опять говорят, надбавку срежут. Ну и пусть. Я уже третье место смотрю.
Нина надевала сапоги. Правый сапог давно просил новую молнию, молния немного заедала, надо было дёргать с умом.
— Ты бы тоже смотрела, — сказала Света. — Чего здесь сидеть-то.
— Да ладно, — сказала Нина.
— Что «да ладно». Зарплата семнадцать тысяч, хлорка руки жрёт, ещё и — ладно.
Нина справилась с молнией. Встала. Взяла сумку.
— До завтра, — сказала она.
На улице было холодно — ноябрь, тёмный уже в четыре. Она шла к остановке по тропинке вдоль забора. В роддоме светились окна, там и сям. В каком-то окне третьего этажа кто-то стоял у стекла, Нина не смотрела.
Автобус пришёл через восемь минут. Она села у окна. Ехать было сорок минут.
Нина не думала ни о чём конкретном. Просто смотрела на улицу — огни, люди, машины. За окном автобуса всё было мокрым и оранжевым от фонарей.
На следующий день Лариса Ивановна остановила её в коридоре.
— Нин, подожди.
Нина остановила телегу.
— Ты вчера конверт принесла.
— Да.
— Малинин говорит, что не его. Говорит, фамилия написана — может, другой Малинин. В акушерстве есть Малинин. Анестезиолог.
Нина помолчала.
— Там написано просто «доктору Малинину». Без отделения.
— Ну вот. Непонятно. — Лариса Ивановна поправила что-то на посту. — Ты уверена, что в четвёртой нашла?
— Уверена.
— А вдруг ты в другой.
Нина смотрела на неё. Лариса Ивановна смотрела в экран.
— Я в другой не убирала, — сказала Нина. — Только четвёртая оставалась.
— Ну, хорошо. Разберёмся. — Лариса Ивановна потянулась за телефоном.
Нина поехала с телегой дальше. В первой палате было трое — две вчерашних поступления и одна с ночи. Нина убирала аккуратно, вокруг кроватей, не потревожив ничего лишнего. Женщина с ночи лежала и смотрела в потолок, рядом стояла прозрачная кроватка с ребёнком.
Нина выходила из первой, когда Малинин шёл по коридору навстречу — в халате, со стетоскопом, быстро.
— Доктор, — сказала она.
Он замедлил шаг, посмотрел.
— Вы забрали конверт? Я вчера принесла Ларисе Ивановне, он в четвёртой палате лежал.
— А. Да. — Он остановился. — Конверт. Слушайте, я вам честно скажу — я не уверен, что это мне. Там нет имени, только фамилия. У нас ещё анестезиолог Малинин.
— Я понимаю, — сказала Нина. — Я просто хотела, чтоб не потерялось.
Он посмотрел на неё — секунду, внимательно.
— Спасибо, — сказал он. Не формально, а по-настоящему. — Правильно сделали.
И пошёл дальше.
Нина постояла ещё момент в коридоре. Потом взялась за ручку телеги.
Вторая палата, третья, потом подсобка — поменять воду, разобрать мусор по пакетам, отнести грязное бельё в прачечную.
В обеденный перерыв она сидела в раздевалке, ела бутерброд с сыром, который сделала с утра. Телефон лежал рядом — сын написал вечером вчера, спрашивал, как она. Она тогда не ответила, засыпала уже. Написала сейчас: нормально, устала немного, у тебя как.
Он ответил быстро: хорошо, мам. Мы в выходные приедем.
Она убрала телефон. Доела бутерброд.
В три часа, когда заканчивалась смена, она шла мимо поста и увидела: конверт лежал на краю стойки — там, куда она его вчера положила. Или вернули. Или не двигали.
Лариса Ивановна была занята — говорила по телефону, спиной. Конверт лежал белым прямоугольником на серой стойке.
Нина остановилась.
Она могла пройти мимо. Она уже сдала смену, халат был в раздевалке. Малинин разберётся, или не разберётся, или пусть анестезиолог, — это не её дело, она своё дело сделала.
Она взяла конверт. Развернулась. Прошла по коридору до ординаторской, постучала.
— Войдите.
Малинин сидел за столом с историями болезни. Поднял голову.
— Вот, — сказала Нина. — Он снова лежал на посту.
Малинин посмотрел на конверт. Потом на неё. Потом взял конверт, открыл — не разглядывая содержимое, — достал записку, прочитал.
— «Катя Звонарёва, палата четыре. Спасибо, что всё хорошо».
Он помолчал.
— Это мне, — сказал он негромко.
— Хорошо, — сказала Нина.
Она закрыла за собой дверь. Пошла в раздевалку, переоделась, взяла сумку. В кармане куртки был телефон, там сын написал, что они приедут в субботу, и она уже думала — надо купить что-нибудь к чаю, и что у неё ещё есть варенье из прошлого лета, смородиновое, которое он любил в детстве.
На остановке было холодно. Она ждала автобус и смотрела на дорогу.
В роддоме за её спиной светились окна — как вчера, как всегда. В одном из них горел свет ординаторской.