Предписание лежало на столе третий день. Нина Васильевна каждое утро приходила, клала на него папку с расписанием, и шла открывать двери.
В среду пришёл Игорь из отдела культуры. Молодой, в пиджаке, с ноутбуком под мышкой. Сел напротив, раскрыл что-то, не посмотрел на неё.
— Нина Васильевна, вы понимаете, что у вас есть тридцать дней.
— Понимаю.
— И что сумма — четыре миллиона двести. У учреждения таких денег нет и не будет.
— Понимаю.
— Тогда вы понимаете, что разумнее всего сейчас...
— Нет, — сказала она. — Не понимаю.
Он закрыл ноутбук. Посмотрел на неё первый раз.
Клубу было сорок лет. Не в смысле юбилея — в смысле, что паркет в большом зале клали ещё при Брежневе, батареи текли при Ельцине, а потолок в коридоре она заклеивала обоями сама, в девяносто восьмом, потому что денег на штукатурку не было тогда тоже.
Она пришла сюда методистом в тридцать два. Сейчас ей было пятьдесят восемь. Двадцать шесть лет. Сначала методист, потом заместитель, потом заведующая — когда прежняя ушла на пенсию и больше никто не захотел.
По вторникам и четвергам — театральный кружок. По средам — шахматы. По субботам — танцы для дошкольников, которые родители называли «балетом», хотя никакого балета там не было, просто Люся Фролова ставила детей в линейку и считала: раз-два-три, раз-два-три.
Большинство детей были из домов напротив. Пятиэтажки, построенные в семидесятых. Подъезды с выбитыми домофонами. Семьи, про которые в школе писали «неблагополучные» — это значило: папа пьёт, или мамы нет, или денег нет, или всё сразу.
Клуб был бесплатный. Всегда.
Предписание выдала пожарная инспекция. Электропроводка, аварийные выходы, система оповещения. Всё это было правдой — проводка действительно была старая, выходы действительно были узкие. Инспектор Саватеев приходил два года подряд, писал замечания, она их устраняла — то, что могла. Что не могла — писала объяснения.
В этот раз Саватеев не пришёл сам. Прислал бумагу. Четыре миллиона двести. Тридцать дней. В случае неустранения — приостановление деятельности.
Она позвонила в отдел культуры. Ей сказали: мы знаем, ситуация тяжёлая, давайте встретимся. Игорь приехал через три дня с ноутбуком и папкой, в которой было заявление о добровольном прекращении деятельности учреждения.
— Вы хотите, чтобы я сама закрыла клуб, — сказала она.
— Мы хотим, чтобы вы поняли реальное положение вещей, — сказал он.
— Дети придут в субботу на танцы.
— Нина Васильевна.
— Люся уже разучила с ними новый номер.
Он убрал папку в сумку. Встал.
— Подумайте. Тридцать дней ещё есть.
Она не подписала. Но и не знала, что делать дальше.
Вечером позвонила Галина Петровна, бухгалтер. Они работали вместе восемнадцать лет.
— Нин, ты понимаешь, что если не подпишешь добровольно — всё равно закроют принудительно. Только ещё и штраф повесят на учреждение.
— Понимаю.
— Ну и что ты думаешь делать?
— Не знаю.
— Нин. Нам обеим шестой десяток. Я не хочу неприятностей.
Нина Васильевна помолчала.
— Я слышу тебя, Галь.
— Хорошо. Просто... подумай.
Она положила трубку. Посидела за столом. Потом взяла предписание, положила в ящик и пошла домой.
На следующий день пришла Рита Соколова. Восемь лет назад Рита водила сюда дочку на театральный. Теперь дочке было пятнадцать, она занималась в другом месте, платном. Рита работала в местной газете.
— Слышала про ваши проблемы, — сказала Рита. — Хотите, напишу?
— Что напишете?
— Про клуб. Про детей. Про то, что закрывают.
— Нас ещё не закрыли.
— Пока не закрыли. Нина Васильевна, я понимаю, как это работает. Либо поднимаем шум сейчас — либо потом некролог.
Нина Васильевна посмотрела на неё.
— Напишите, — сказала она наконец. — Только честно. Не надо из меня героя делать.
— Героев делает читатель, — сказала Рита. — Я просто пишу.
Статья вышла в пятницу. В субботу на танцы пришло вдвое больше детей, чем обычно, — видимо, родители прочитали и решили прийти, пока ещё можно. Люся Фролова поставила их всех в три ряда и считала громче обычного.
А в понедельник позвонил Игорь.
— Нина Васильевна, вы понимаете, что публикация в прессе ничего не меняет юридически?
— Понимаю.
— Деньги от этого не появятся.
— Понимаю.
— Тогда зачем?
Она подумала.
— Чтобы было видно, — сказала она.
Он помолчал.
— Вы осложняете ситуацию.
— Я заведую клубом. Это моя работа.
Он повесил трубку.
Через три дня ей позвонил незнакомый мужчина. Представился: Андрей Викторович, строительная компания. Сказал, что прочитал статью. Сказал, что у него есть бригада, которая сейчас между объектами, и он готов сделать часть работ — проводку и аварийные выходы — за своё счёт. Не всё, но часть.
— Зачем? — спросила она.
— Я вырос в этом районе, — сказал он. — В этом клубе ходил на шахматы. Семьдесят девятый год, если вам интересно.
Она не ответила сразу.
— Мне нужны документы, — сказала она наконец. — Всё официально. Договор, акты. Иначе это ничего не даст.
— Я понимаю, — сказал он.
— Хорошо. Приходите в среду.
Она положила трубку и долго сидела, глядя в окно.
Потом открыла ящик. Достала предписание. Написала сверху от руки: «Частичное устранение: электропроводка, аварийные выходы — выполнено подрядчиком, договор прилагается».
Дата исполнения у неё ещё была.
Галина Петровна пришла в четверг, посмотрела на бумаги, которые Нина Васильевна разложила на столе, и сказала:
— Нин, они всё равно найдут что-нибудь ещё.
— Найдут — буду устранять.
— Сколько можно?
— Пока не закроют.
Галина Петровна помолчала. Потом сказала — тихо, не в осуждение:
— Ты никогда не умела вовремя останавливаться.
— Нет, — согласилась Нина Васильевна.
В пятницу приехал Саватеев. Лично, без предупреждения. Прошёлся по зданию с планшетом, долго стоял в коридоре, смотрел на новый щиток, который бригада Андрея Викторовича поставила за два дня.
— Кто делал? — спросил он.
— Лицензированный подрядчик. Документы в папке.
Он взял папку. Листал долго.
— Система оповещения старая, — сказал он наконец.
— Знаю. Это в плане на следующий этап.
— Следующего этапа у вас нет. Есть тридцать дней.
— Двенадцать дней осталось. За двенадцать дней не успею. Прошу о продлении срока в связи с частичным устранением нарушений и активными работами.
Он посмотрел на неё.
— Это не в моей компетенции.
— Я знаю. Вы можете написать в акте, что работы ведутся и часть нарушений устранена. Это в вашей компетенции.
Саватеев помолчал. Убрал папку под мышку.
— Напишу, что было, — сказал он. — Что видел.
— Большего не прошу.
Продление дали. На сорок пять дней. Игорь позвонил и сказал, что это не решение проблемы, а отсрочка, и что он хочет, чтобы она это понимала.
— Понимаю, — сказала она.
— Деньги на систему оповещения у вас есть?
— Пока нет.
— Нина Васильевна.
— Работаю над этим.
Он вздохнул. Вдруг сказал — без казённого тона, просто:
— Я в две тысячи четвёртом здесь в театральном занимался. Три года.
Она не ожидала этого.
— Помню тебя? — спросила она.
— Вряд ли. Я был неприметный.
— Игорь, — сказала она медленно. — Помоги мне найти деньги на оповещение. Ты знаешь, куда идти. Я не знаю.
Долгое молчание.
— Есть грантовая программа, — сказал он наконец. — Для муниципальных учреждений культуры. Там маленькие суммы, но, может, хватит. Я скину вам ссылку.
— Спасибо.
— Не благодарите. Это ничего не гарантирует.
— Знаю.
Грант дали через шесть недель. Восемьсот тысяч — меньше, чем нужно на всё, но достаточно на систему оповещения и ещё кое-что по мелочи. Нина Васильевна подписала договор, передала Галине Петровне, та долго смотрела на сумму.
— Ну надо же, — сказала Галина Петровна.
— Ну надо же, — согласилась Нина Васильевна.
В день, когда монтажники закончили оповещение и составили акт, она осталась в клубе одна. Погасила свет в коридоре. Прошла в большой зал, где паркет скрипел в одном месте у окна — он скрипел так двадцать лет, она всегда обходила это место.
Постояла.
На стене у входа висели детские рисунки — их тут всегда вешали, менялись только дети. Сейчас висели осенние листья, нарисованные гуашью. Жёлтые, красные, один синий — кто-то перепутал или так захотел.
Синий она поправила. Он отклеивался в углу.
Потом вышла, закрыла дверь и пошла к автобусу.
Завтра в девять приходил театральный кружок.