Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Но и в эмиграции Малаховку не забывал. Продолжаем обзор и анализ книги «Авенир Иванов», где есть описания окрестностей Малаховки и сцены, связанные с нашими местами. Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 17. АВЕНИРОВЫ ДОРОГИ.
Авенир много работает: участвует в процессе о рабочих беспорядках на фабрике Гарелина, где выступил сам Ф. Н. Плевако; защищает брата Машеньки Шишковой – конокрада Сеньку, да и Круговский просит помощи с разводом. Малинович выплатил денежный долг Авенира и теперь рассчитывает на его помощь в антивоенной агитации. Малинович призывает радоваться японским победам – они расшатывают русскую монархию, но с этим внутренне не согласен Авенир: он понимает, что Япония будет бить по России. В благодарность за помощь брату Маша хочет подарить Авениру жеребёнка; тот просит привезти лошадку сразу в деревню.
Малинович призывает радоваться японским победам:
Малинович налил полные бокалы. Он чокнулся с Авениром и медленно выпил до дна. Видно было, что его волнует что-то и возбуждает. На висках его обозначились жилы. Он посмотрел на соседние столы. Они были пусты. На сцене и плясал малороссийский хор, наполняя зал топотом и гомоном. Он пододвинулся ближе.
– Я долго думал. Я нашёл выражения. Вот что я расскажу завтра перед товарищами. Слушайте, друзья… Каждая новая победа японцев – это удар топора, который врубается в гнилой ствол монархического строя. Мы свалим этот ствол, это одряхлевшее дерево, но давайте вперёд расшатаем его в основании, подрубим корни, разрыхлим почву, на которой оно держится, ослабим армию… Пусть будет она поражена, эта армия, пусть победят её японцы, да, японцы! Не удивляйтесь, мы должны желать японских побед. Ведь не русских солдат будут бить японские войска, а русскую монархию.
Он перевёл дух.
– Что вы думаете? – продолжал он, по привычке отделывая фразы. – Тысячами листков, прокламаций, бюллетеней, мы откроем глаза солдатам…
ГЛАВА 18. ГРАЙ
Угрюмый муж Василий ревнует Машу к Авениру, да и разбитного Сеньку не любит. Несмотря на его недовольство, Маша едет в Тарбеевку вместе с братом. К ним присоединяется человек от Гранова – якобы приказчик. На самом деле это был Иван Платонович Каляев (1877 – 1905), историческое лицо, в будущем участник боевой организации эсеров и убийца Великого Князя Сергея Александровича. В Торбеевку он едет, чтобы забрать динамит. Проехав 15 вёрст, в 11-м часу они въехали в большое торговое село Люберцы. Там они заехали на постоялый двор, где в основном была молодёжь с фабрики. «Приказчик» Каляев стал говорить, что фабрикант мучит рабочих. Они свернули на Касимовскую дорогу (ныне Егорьевское шоссе), доехали до деревни Малые Вражки (ныне Овражки). За Вражками – лесная опушка и поворот на Тарбеевку. В Тарбеевке тётя Авенира угощает гостей. Каляев провозглашает тост за народ. Начало любовной истории Авенира и Машеньки.
О какой фабрике речь: германский подданный Карл Вейхельт 22 июля 1899 года купил у люберецких крестьян большой участок земли и начал строить завод паровых машин. Быстро выросли цеха, было закуплено оборудование. В 1901 году Вейхельт продал завод американцу Томасу Пурдэ. Завод стал называться «Нью-Йорк». В 1910 году завод купила американская компания жатвенных машин «Мак-Кормик». С 1924 года – Государственный Люберецкий завод сельхозмашиностроения им. Ухтомского. Производил: жатки, лобогрейки, косилки, сноповязалки, погрузчики, силосоуборочные комбайны «Вихрь», комбайны для уборки сахарного тростника, льнокомбайны, льнотеребилки и другую технику.
Иван Платонович Каляев (1877 – 1905) родился и вырос в Варшаве, в местной гимназии подружился с Борисом Савинковым, ставшим впоследствии руководителем Боевой организации партии эсеров. Учился в Санкт-Петербургском университете. Весной 1899 года в городе вспыхнули студенческие беспорядки, и Каляев с радостью принял в них участие. За это он был исключен из университета и выслан на два года в Екатеринослав под надзор полиции. Там он работал конторщиком на заводе и в управлении железной дороги. 16 декабря 1903 года Каляев вступил в Боевую организацию эсеров. Летом 1904 года в Петербурге участвовал в покушении на министра внутренних дел В. К. Плеве. Осенью 1904 года было решено организовать покушение на Великого князя Сергея Александровича, дядю императора Николая II, бывшего московского генерал-губернатора и командующего Московским военным округом. Великий князь считался одним из тех, кто настоял на вооружённом разгоне шествия 9 января 1905 года в Петербурге («кровавое воскресенье»). Каляев намеревался бросить бомбу в карету Сергея Александровича 2 февраля 1905 года, но не бросил, потому что увидел, что рядом с Великим князем сидят его жена Елизавета Фёдоровна и малолетние племянники Мария и Дмитрий. Но от принятого решения Каляев не отступил и 4 февраля 1905 года в Москве, на территории Кремля, бросил бомбу в Сергея Александровича. Великая княгиня Елизавета Фёдоровна, вдова убитого, глубоко верующий человек (сейчас её почитают в числе новомучеников и исповедников Российских), посетила Каляева в тюрьме, сказала, что прощает убийцу и будет за него молиться, подарила ему икону. Каляев был казнён 9 мая 1905 года. «Я счастлив вашим приговором, – сказал Каляев судьям. – Надеюсь, что вы решитесь исполнить его надо мной также открыто и всенародно, как я исполнил приговор партии социал-революционеров. Учитесь смотреть прямо в глаза надвигающейся революции». Такого человека помещает Павел Соколов в круг знакомых своего героя, в романе Каляев даже приезжает в Тарбеевку.
Каляев едет с Сенькой и Машей через Люберцы:
Стало тепло. Солнечные лучи прогревали дорогу; она чернела, показывая, что весна не за горами. Пятнадцать вёрст проехали легко и в одиннадцатом часу въехали в большое торговое село Люберцы.
Сенька разглядывал незнакомое село, выбирая, где бы пристать. Шли дома, крытые тёсом, розовые, зелёные, жёлтые. Дальше, к середине, были каменные постройки, лавки. Здесь же помещались трактиры, постоялые дворы, стояли десятки разнообразных подвод. Народ сновал.
На площади открылась церковь, белая, со многими золотыми главами, с каменными крытыми переходами, должно быть, старинная. Кругом ограды стояли тоже сани, на паперти выходили и выходили люди. Сенька вспомнил, что сегодня воскресенье, снял шапку, перекрестился.
Служба, как видно, отходила. Вдруг залился частым звоном маленький колокольчик, с чистым, высоким голоском; ему стал подзванивать другой, поглубже, редко сначала, потом всё чаще и чаще; затем третий, четвёртый – и когда все залились вместе, ударил наконец большой колокол и полетел над селом, что-то быстро выговаривая, завиваясь и развиваясь, весёлый малиновый звон.
– Трезвонят как славно, – проснулась вдруг Машенька и села в санях, с любопытством оглядываясь кругом. Но Сенька выискал уже постоялый двор, где было меньше всего народу, и подворачивал к нему лошадей.
Дом казался весёлым, был окрашен розовой краской, и на окнах были затейливой резьбы наличники. На вывеске бородатые люди пили чай, и было написано: «Расставание друзей». Машенька вошла на высокое крыльцо и грелась под тёплыми уже лучами солнца. Кругом неё с крыши капала по сосулькам вода, голуби ворковали громко, пахло навозом и весной.
По улице расходились из церкви мужики, бабы, девки. Мужики шли в поддевках, в суконных полушубках; бабы, девки – кто в деревенской шубе, кто в городской жакетке; одни – в ярких шелковых шалях, другие совсем по-городскому – в шляпах с цветами и перьями, нарумяненные, набеленные.
На постоялом сели у окна, где стояли горшки с бальзаминами, так чтобы были видны лошади. Потребовали водки и осетрины. Машенька налила всем по стаканчику. Сенька выпил лихо, сразу, с удовольствием выпила Машенька, только прикащик закашлялся, поперхнулся и покраснел до слез, поставил свой стакан недопитым.
– Непривычны вы к вину, – сказала сочувственно Машенька. – Из учёных, должно быть! Авенира-то Николаича давно знаете?
– Недавно, – утерев слёзы, мог ответить прикащик, – меня товарищ его, Гранов, хорошо знает.
Стали закусывать, пили чай. Машенька ела и пила с аппетитом. Ей всё нравилось кругом, и в трактире, и на улице. Там сначала было пустынно, а потом стали появляться партии парней, фабричных по виду, в пальто, при калошах, в картузах, с гармонями. За ними прохаживались девки, табунками, с визгом, смехом, с веселыми песнями.
– Здешние, на фабрике, наверно работают, – догадался Сенька.
– Здешние, конечно, – заговорил пришедший с чайным подносом сиделец. – Дел-то дома зимой нет, вот молодёжь и тянет на фабрику, благо фабрика под носом. Ну и летом теперь больше и больше народу идёт, бросают хозяйство. На фабрике, конечно, легче, чем дома с сохой ворочать. Ну и то, конечно, денег родители не платят, а на фабрике – пожалуйте деньги на руки. Часы тебе с цепочкой, калоши!..
Глаза прикащика загорелись. Он посмотрел враждебно вслед ушедшему сидельцу и сказал, что это – прихвостень капитала, и говорит явный вздор: фабрикант рабочих мучит безжалостно, штрафами добивает, а сам денежки, знай, загребает. Надо так сделать, – заключил он, – чтобы фабрики принадлежали рабочим.
– Правильно, – сверкнул глазами Сенька, – и земельку бы барскую, да усадьбы, нам с тобой пораздать! Эх, попановал бы в волюшку, с девками, бабами, гулять бы стал!… Гуляй, Маша, пока воля наша! – ударил он сестру по коленке и расхохотался.
– Ишь, чёрт, разгулялся тоже, – сказала Машенька, с любовью смотря на Сеньку. – Молодец ты у меня!…
Прикащик молчал, чем-то недовольный. Сенька сказал, что надо задать лошадям овса, напоить, да и ехать пора. Он встал, прикащик последовал за ним.
На выезде Машенька спать уже не захотела. Она села рядом с Сенькой, и оба сразу запели в полный голос. Обоим было весело. Прохожие смотрели на них с улыбкой. Прикащик по-прежнему ехал сзади. Стояла солнечная, тихая погода.
Скоро свернули на Касимовскую дорогу, на которой было имение Авенира. Незаметно прошёл час, другой. Въехали в лес. Показалась деревня Малые Вражки. За ней поворот, на который надо было сворачивать. Сенька тронул полной рысью. Через несколько минут открылась в лесной опушке усадьба, огороженная тыном.
Каляев в Тарбеевке:
У Гранова же оказались другие предположения. Он сказал, что у него есть партийный товарищ, который иногда ездит, переодетый извозчиком, и что за динамитом товарищ поедет грунтовой дорогой, кстати, и отведёт лошадь в Тарбеевку и привезёт оттуда динамит. Так будет спокойней и безопасней, чем по железной дороге.
– Это не только партийный товарищ, – добавил он. – Это друг моих юношеских лет: мы подружились с ним в Вологде, в ссылке. Идеальнейшая личность, его зовут Иван Платонович Каляев.
Авенир с радостью согласился: он освобождался от риска везти на себе этот проклятый динамит, который того и гляди взорвётся. Поэтому он сейчас же написал при Гранове письмо Машеньке с просьбой передать лошадь подателю.
<…> Авенир пошёл, заинтригованный, через двор в людскую. За ярко освещёнными окнами слышались песни, бойкие переборы гармоники. Он распахнул дверь настежь и с изумлением увидел Машеньку, сидевшую рядом с братом и неизвестным молодым человеком. Тут же сидели Иван Васильевич, Федот, двое рабочих. Все встали при входе Авенира, за исключением Машеньки, которая смотрела на него смеющимися глазами.
– Марья Алексеевна, вы ли это, вот не ожидал, да как же вы сюда попали? – радовался и удивлялся Авенир. – Но почему же вы здесь? Извините уж мою тётку, ради Бога, пойдёмте скорее, – здоровался он с Машенькой и её братом. – А это кто с вами? – спросил он.
– Это господин, а может и не господин, кто его знает, Галяев, – бойко сказала Машенька. – К вам едет лес смотреть, что ли; он хотел и жеребца вести, да шалит жеребец, вот мы с Сенькой сами и поехали.
– Вы Каляев? – спросил Авенир. – Очень рад, прошу вас.
Вишневка пришлась всем по душе, даже сидевший до сих пор уныло и безразлично Каляев и тот оживился.
– Первый тост за наш народ, за святой девиз – вперёд! – сказал он, подымая стакан.
– Меня похоронишь, я вам сказала, что вы студент, – крикнула ему через стол Машенька. – Эту песню студенты поют, а вы – прикащик; ну, какой же он прикащик, лошадь запречь не умеет?..
Только теперь Авенир вспомнил, что ведь Каляев приехал за динамитом, что ему надо динамит этот отдать… «Ну, всё равно сейчас нельзя», – думал он, – «только ночью удастся… А неловок этот Каляев, какой же он конспиратор, сразу видно, что переодет; впрочем, не надо судить строго», – вглядывался он внимательно в его тонкое лицо. «Да, вот такой пойдёт с бомбой, принесёт себя в жертву с восторгом, наверно, хочет погибнуть за идею… а за какую, вопрос второстепенный. Вот она, может быть, святость».
– Люци-рюци, – перебила его мысли Машенька, не желавшая скоро отстать от Каляева, – рюцинер что ли, ой, мама, не выговорю! Ах, Марья Никаноровна, смех с ним: в Люберцах всё жаловался. Плохо, мол, фабричные живут, а те под окнами, знай песни играют, с гармонями ходят, в калошах, да при часах… Девки разряжены. А студент наш знай своё: штрафами фабриканты замучили…
Авенир видел, что вот-вот Каляев разразится филиппикой против инакомыслящих. Но спор Каляева на политические темы с Сенькой или с Марьей Никаноровной ему не улыбался. Цель поездки Каляева должно было хранить в строгом секрете. Он сразу перевёл разговор на тему более близкую, а именно, ходит ли Грай в запряжке. Сенька стал с жаром заверять, что жеребец доброезжий, что он дарит, а не продаёт, так что опасаться нечего.
<…>Машенька с братом не стеснялись нисколько, держась просто и непринуждённо. Каляев, наоборот, мрачно засел в угол. Сенька стал сейчас же рассматривать оружие, висевшее по стенам. Особенно ему понравился короткий восточный кинжал, в сафьяновых ножнах в серебряной оправе с бирюзой. Он рассматривал кинжал перед лампой, любуясь и на тёмный клинок с золотой вязью надписи, и на хитрую чеканку оправы, и на крупные синие камни, вделанные в ручку. Он показал кинжал Машеньке. Возвращаясь, Авенир заметил эту сцену и сейчас же подарил Сеньке кинжал. Тот отказывался, но потом взял, благодарил и сунул кинжал за сапог.
Авенир провожает Каляева:
Каляев осторожно сел в санки, Авенир взял лошадь под уздцы, вывел в ворота. Сенька шёл за ним.
– Не забудьте, – сказал Авенир, – первый поворот налево, и по большой дороге тоже возьмите налево, прямо до Москвы. Прощайте.
– Прощайте, – ответил Каляев.
– Скатертью дорога! – добавил вслед ему Сенька.
Авениру показалось, что Сенька понял что-то в том, что произошло. Но тот не сказал больше ни слова. Авенир почувствовал к нему расположение и, взяв его под руку, пошёл домой.
Сенька и Маша дарят Авениру лошадку:
Федот вытащил откуда-то факел, зажёг. Яркий свет пробежал мимо Авенира и вдруг, повернувшись, осадил коня прямо перед ним ловкой ухваткой. Весь вороной, с отметиной в ноздре, жеребец стал ровно на передние ноги, чуть подобрав задние, подняв голову и заложив уши, косясь на пляшущее перед ним пламя.
Подарок очень понравился Авениру.
– Марья Алексеевна, — сказал Авенир, — мне прямо совестно, я не могу от вас такую лошадь взять. Это же очень хорошая лошадь, дорогая…
– Авенир Николаич, – вмешался Сенька, – вы мне больше сделали, вы меня от беды выручили. Не обессудьте, возьмите повод.
Тарбеевские обступили коня с похвалами. Сенька взял повод в полу своего полушубка и протягивал Авениру. Поняв обычай, тот взял повод тоже через полу, передал Ивану Васильеву.
Все вместе пошли в конюшню, где был свободный денник. Постлали мигом свежей соломы, и через несколько минут новый Авениров конь, названный Машенькой Грай (что по-цыгански и значит «конь»), мирно стал есть свёклу нового своего хозяина.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова