Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Но и в эмиграции Малаховку не забывал. Продолжаем обзор и анализ книги «Авенир Иванов», где есть описания окрестностей Малаховки и сцены, связанные с нашими местами. Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 11. ГИБЕЛЬ МИЛИ
Гранов ранее говорил о Миле Рагозинниковой, которая ведёт солдатскую группу: «Ротная Кармен. Хорошенькая она, на неё ловят солдат». Миля жалуется Покотилову на солдат: «Они так пристают ко мне», и просит освободить её от этой работы. Тем более, намечается взаимная симпатия с офицером Михаилом Мышлевским, который делает ей предложение. Миля сообщает Покотилову, что выходит замуж, и тот обещает временно освободить её от революционной работы, но сейчас она идёт на задание как фабричная работница («товарищ Марина»). Она рассказывает рабочим, что они достойны лучшей жизни, а сама видит, что они не так уж несчастливы, веселятся. Но солдаты подпаивают её, она чувствует себя плохо. Фейерверкер Ферапонтов ведёт её в казарму, понимая, что она пьяна и не доберётся до дома. Тем самым он хотел помочь девушке, но закончилось всё ужасно – Людмила подверглась насилию со стороны солдат.
ГЛАВА 12. РАЗРЫВ.
Отчуждение и ссора Авенира и Оттилии. Он предлагает ей расстаться: «Что была бы у нас за жизнь? Каторжники, прикованные к тачке». Она падает в обморок.
ГЛАВА 13. ВИКТОРИНА.
Гранов рассказывает Авениру, что в реке нашли тело Людмилы, при ней были прокламации; теперь на её квартире будет обыск. Авенир потрясён всем этим и заболевает. Молчаливое соперничество двух женщин – Оттилии и эсерки Викторины Волковой, «чернобровой женщины с ласковым лицом», которая ухаживает за больным. В полубреду Авенир пытается стрелять в Викторину, но револьвер оказался разряженным.
ГЛАВА 14. ТУШИТЬ ДЕЛО.
Гранов едет к дяде Мили – Ивану Павловичу Рагозинникову. Генерал возмущён: поведение племянницы позорно для семьи.
Дядя, Иван Павлович Рагозинников:
Высокий, полный, с седыми бакенбардами, он ходил грузными шагами по комнате, звеня шпорами, сотрясая на плечах блестящую бахрому эполет. Гранов сел, потом встал.
– Вот, полюбуйтесь, до чего молодёжь ваша барышню из хорошей семьи, столбовую дворянку, довела. В платочке, с солдатами, по казармам… Как вам это нравится?..
Оказалось, что около 7 часов утра Милю привёз домой Ферапонтов – ни он, ни она ничего не объяснили. Дежурный офицер – им оказался Мышлевский, жених Людмилы – арестовал её и препроводил в дежурную комнату, а потом выстрелил себе в грудь (но он выживет). Людмила определена под надзор родственников. Генерал и его жена ругали её. Она же выбила раму, сбежала из дома и бросилась в воду. Узнав от Гранова о гибели племянницы, генерал искренне горюет, хоть и считает ошибкой её деятельность в партии, а его жена лишь возмущена скандалом. Гранов сообщает, что будет обыск, и призывает «тушить дело». Политические дела поручены Нольгерту. Гранов (сам эсер) видит опасность в портфеле с документами, который находится у Нольгерта: эти бумаги необходимо уничтожить. Гранов приходит в гримёрку к актрисе Рантеевой, в которую влюблён Нольгерт, и просит её помочь уничтожить бумаги.
ГЛАВА 15. НОЛЬГЕРТ.
Рантеева идёт в храм, молится и плачет. Она понимает, что, чтобы помочь Гранову и Покотилову, придётся воздействовать на Нольгерта «банальными средствами женского обольщения», – но сама любит темпераментного и артистичного «Вовку» Круговского, который ради неё готов бросить всё и уйти на сцену, а знаменитый антрепренёр Синельников уже приглашает их в Харьков. Всё же Рантеева идёт домой к Нольгерту. Он рассказывает ей о портфеле. Она предлагает ему вместе провести вечер, «а дело – потом». Нольгерт, выпив вина, засыпает, а Рантеева бросает в огонь почти все документы, кроме самых малозначимых.
ГЛАВА 16. МАНИФЕСТ.
Авенир и Коломенцев приехали из деревни в Москву. Везде газетчики кричат: «Потопление наших броненосцев в Порт-Артуре!» Оказалось, 26 января 1904 года в 23:30 японские миноносцы подошли к внешнему рейду Порт-Артура с юго-востока и атаковали русскую эскадру торпедами. Были серьёзно повреждены корабли: «Ретвизан», «Цесаревич», «Паллада». Это стало началом Русско-Японской войны. Авенир не верит, что дело дойдёт до войны (а во второй книге цикла он и сам будет воевать). Земцы собираются в Дворянском собрании. Везде волнение и смятение. Реакция на происходящее очень разная.
В Дворянском собрании:
Доносились сдавленные споры, перебранка. Авениру бросился в глаза первый ряд. Молодые лица там были также бледные, как и здесь, по эту сторону барьера, но выражали злобу и презрение. Видимо, люди эти реагировали на то, что происходит, в смысле совершенно обратном. Важность, величие минуты их вовсе не затрагивало, шло мимо. Авенир почувствовал, как вьётся с той стороны холодный дух отрицания, перебивавший дерзкую поступь России.
И в нём самом стали бороться два начала: одно – которое подымало волосы на голове, другое, которое делало смешным и это переживание, и волнение Трубецкого, и крестные знамения извозчика, по складам читавшего на улице газету.
– Мы, Божией Милостью, Николай Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Царь Польский, Великий Князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая, – торжественно чеканил голос Трубецкого, видимо, ничего не сознававшего в эту минуту, кроме произносимых им слов.
– Угнетатель Польский, угнетатель Финляндский, палач Кишинёвский, – донёсся сбоку свистящий шёпот. Авенир повернул голову.
– Встать, встать! – послышались со стороны гласных гневные крики.
– Холопы, держиморды, полицейские, – поднялось из публики, – пятки лижете самодержавию!..
Выкрики резко падали на фон нестройного гула, среди которого медленно прорывались торжественные слова.
– Господа, мне приходится открывать собрание в тревожные минуты… минуты исторического значения. Происходят волнующие события, которые не дают возможности заниматься текущими делами. Вы все уже знаете, господа: Япония дерзко напала на российские военные силы на Дальнем Востоке.
Голос его, сначала несколько дрожавший, окреп, выровнялся, в нём послышался металл:
– Позвольте мне огласить Манифест Государя Императора, только что данный по этому поводу. Прошу встать!
Гласные встали. Всё замолкло. Авенир почувствовал, как тревожно бьётся его сердце. Он оглянулся с удивлением кругом. Гласные стояли молча. На лицах была написана торжественность минуты. Многие были бледны, вероятно, как и он.
Настроение народа в Москве:
Подымаясь снизу по Тверской, навстречу ему двигалась во всю улицу толпа, преграждая движение. Что-то большое и красное двигалось впереди. Авенир различил большой портрет Государя в красном гусарском доломане. В передних рядах шли в поддёвках, некоторые в фартуках поверх, здоровенные молодцы, по-видимому, из Охотного Ряда. Над толпой стояло нестройное пение гимна, прерываемое криками «ура», возгласами.
– Патриотическая манифестация, – сказал он себе, – не видал ещё вблизи ни разу, – и он остановился на углу площади, близко от подходящей толпы.
– Шапки долой! – слышались грубые голоса из передних рядов.
– Долой шапку, сукин сын! – набежал какой-то малый, ударив Авенира с разбега по голове. Шапка слетела.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова