Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Но и в эмиграции Малаховку не забывал. Продолжаем обзор и анализ книги «Авенир Иванов», где есть описания окрестностей Малаховки и сцены, связанные с нашими местами. Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 8. ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ ГРАНОВА
Гранов получил из Женевы от Гоца (руководителя всей террористической деятельности) 40000 рублей на убийство министра внутренних дел В. К. Плеве. Также ему сообщили, что новым его руководителем будет Борис Савинков. Гранов раздосадован, что появился какой-то Савинков: «как бы это не поколебало его положения в партии».
Борис Викторович Савинков (1879 – 1925) – один из лидеров партии эсеров, руководитель Боевой организации партии эсеров. Писатель и поэт. Участвовал в Белом движении. В начале августа 1924 года Савинкова завлекли в СССР, и в Минске он был арестован. В суде свои показания он начал так: «Я, Борис Савинков, бывший член Боевой организации Партии социалистов-революционеров, друг и товарищ Егора Созонова и Ивана Каляева, участник убийств Плеве, великого князя Сергея Александровича, участник многих террористических актов, человек, всю жизнь работавший только для народа, во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шёл против русских рабочих и крестьян с оружием в руках». Приговорён к 10 годам лишения свободы, но умер 7 мая 1925 года, и до сих пор обстоятельства его смерти вызывают вопросы.
О Борисе Савинкове:
За обедом в Эрмитаже он сказал Гранову, что решено убить министра внутренних дел Плеве. Он добавил при этом, что на горизонт партии восходит новая звезда, некто Савинков, только что от социал-демократов, где, по-видимому, его не оценили, перебежавший к эсерам и приезжавший специально на поклон к Гоцу в Женеву.
– Вы будете теперь подчиняться не мне, а товарищу Савинкову, ему же будете передавать деньги, в его бесконтрольное распоряжение.
Некоторое время он помолчал.
– Фанфарон, – начал он более интимным тоном, надвинувшись на стол всей своей грузной фигурой, тяжёлой от выпитой бутылки мадеры, – фанфарон от революции.
<…> Впрочем, у меня от тебя нет секретов, – заговорил вдруг Гранов злобно, – я столько услуг оказал партии, вдруг мне на нос сажают какого-то Савинкова, перебежчика от эс-деков, чтоб я ему отчёт отдавал… Этакий революционный альфонс, джентельменствует за партийный счёт…
Гранов хочет уйти в разгул «от прозы жизни, Савинковых и Иванов Николаевичей», и он едет к «Яру».
ГЛАВА 9. К РАЗВЯЗКЕ.
Оттилия в дурном настроении. Она думает, не зря ли сошлась с Авениром: бросила семью ради него, и ей кажется, что он для неё тоже должен бросить всё, она постоянно его ревнует. Авенир готовит ей шикарный охотничий костюм, а ей это и не нужно. Едут в Тарбеевку: Авенир и Оттилия, Малинович, Гранов, Черноусов. Гранов напоминает Авениру: скоро надо будет передать динамит Покотилову.
ГЛАВА 10. ПО ЛОСЯМ.
Охота на лосей. «Кондовый сосновый лес» сменялся мелколесьем. Здесь старший удельный сторож Бритов считает количество прошедших по снегу лосей по следу копыт. Авенир наводит ружьё – как вдруг кто-то другой уже свалил огромного лося, и это была Коломенцева. Оттилия не поехала на охоту, а к концу дня и вовсе уехала в Москву.
Лоси в Лукьяновском лесу:
Старый бык, хрустнув суставами, встал с лёжки, повернув голову к тянувшему от зари ветру, отслушивал лесные шорохи. Ещё было темно в лесу, над болотом, густо заросшем осинником и тростником, но над лесом заря розовела живее и живее.
Один за другим из снега вставали лоси: молодой бык, две коровы и телок – и можно было уже различить тёмные их спины и белые паха. Старый бык повёл головой и, легко неся тяжёлые ветвистые рога, пошёл на опушку. За ним, след в след, пошли другие.
На опушке, по замёрзшей речке, стало светлее. Краснел гибкими прутьями молодой тальник, густо засел ивняк. Лоси расходились, оставляя в снегу глубокие следы, обгладывая пряные, крепко пахнувшие побеги. Слышалось потрескиванье сучьев, хруст.
Старый бык вёл немного. Он часто оборачивался к ветру, настораживался, слушал. Ветер доносил ему скрип проезжающей далеко подводы, стук дятла на бору за речкой, все привычные лесные шумы.
Взошло солнце, чётко зарисовывая лосей на просвете желтого фона мелколесья. Бык-рогал постоял недвижно, подставив крутую спину под косые неяркие лучи. Подняв голову, он закружил потом стадо и пошёл передом на лёжку, направляясь в чащу леса. Лоси тронулись за ним один за одним, ступая вслед, и только телок путался сбоку, неуклюже, но радостно подбрыкивая под солнечными лучами. Некоторое время ещё слышался тяжёлый ход лосей, потрескивали ломавшиеся сучья. Потом всё затихло. Только дятел продолжал бить по крепкому дереву, да негромко посвистывала малая зимняя пичужка.
В серой стёганой куртке, натуго перепоясанный, коренастый, бородатый и веселый, вышел из лесной сторожки, кордона, как она называлась, старший удельный сторож Бритов. Он только что напился горячего чаю, позаправился свежевыпеченными сдобными лепёшками и довольно щурился на подымавшееся над лесом солнце.
– Хороша погода, самый раз к охоте, подай Боже только, чтобы лоси не ушли, – сказал он вышедшей проводить его бабе, – ну, смотри, если раньше господа приедут, чтоб было в аккурат.
Он закурил маленькую трубку-несогрейку, отряхнул от снега стоявшие у крыльца лыжи, перекинул через плечо ружьё и мягко ступая в валенках.
До места, где несколько уже дней держались лоси, было идти версты три. Бритов шёл не торопясь, посматривая на солнце. Ему хотелось, чтоб охота прошла хорошо, чтоб охотники были с полем. «Управляющий – душа человека», – думал он, – «хорошо бы ему угодить… И господа хорошие, которые приедут, поблагодарят меня за оклад, конечно…»
Кондовый сосновый лес, по которому он шёл, сменился мелколесьем. Болото, где, по расчётам Бритова, залегли лоси, было в этом мелколесье. Он подтянул пояс, похлопал одну о другую стынущие руки в рукавицах, погасил трубку и, свернув с дороги, стал на лыжи.
Снег затвердел тому назад несколько дней от оттепели, по нему легла потом свежая пороша; поэтому лыжи шли поверху, оставляя за собой ровную вьющуюся ленту. Солнце ярко светило, бросая синие тени от стволов, кустов можжевельника. Бритов легко скользил над толщами снега, выбирая прогалины и перебеги, направляясь к речной опушке, где кормились лоси.
Зорким охотничьим глазом он читал сложное плетенье следов: заячьих, отпечатанных на снегу в два ряда; лисьих, вытянутых один за одним ровной изящной полосою; тут горностай, видел он на снегу, цепочкой мелкого бисера пробежал из-под ели, а там от дерева к дереву зарисовала чёткие треугольники прыжков белка. Но лосиные следы ещё не попадались Бритову. Он шёл дальше и дальше, сделал уже путь не малый…
Вдруг на небольшой, синей от тени прогалинке, бросился ему в глаза ряд глубоких провалов, один за другим, сквозь аршинный пласт снега, пробитых чуть не до самой земли.
Бритов облегчённо вздохнул, даже перекрестился.
– Здесь, – проговорил он про себя, стараясь определить, сколько прошло голов и давно ли. Следы на краях были свежи, снег на дне мягкий и мокрый, утешил себя Бритов. Копыта разной величины отпечатались на дне одного из следов. Бритов насчитал четверых лосей.
– Четверо прошедши, – ещё раз сказал он себе удовлетворённо.
Он думал, что лоси должны залечь в середине болота. Надо было обойти болото всё, проверить, нет ли выходов. Он пошёл, делая широкий круг, стараясь не переломить сучка… Выйдя опять на свой лыжный след, он убедился, что выходов не было. Лоси были обложены.
Сняв шапку и отирая мокрый лоб, он стоял, соображая, как поставить охотников, куда гнать лосей. Когда всё было обдумано, он посмотрел на солнце, которое было уже высоко, и решительно направился к кордону.
У кордона виднелись люди, лошади. Парные пошевни [широкие сани, обшитые внутри лубом или тёсом], наверно, с охотниками, приближались от леса, сворачивая с проезжей дороги. На крыльце Бритов узнал высокую фигуру управляющего имением.
– Так что в полном порядке, ваше высокоблагородие, Прохор Прохорыч, – отрапортовал он ему радостно, – четверых обложил, из них один бык здоровенный, телок при них.
– Недаром на тебя надеялся, – отвечал Трофимов, – поди теперь, закуси, да пойдём, – и направился к подъезжающим пошевням.
– Здравствуйте, господа, очень рад, – пожимал он руки Авениру и его гостям. – У меня всё в порядке, лоси обложены, вас только ждём. А где Оттилия Генриховна, почему её не привёз?
– Долго вчера сидели в Тарбеевке, у ней голова разболелась, – отвечал тот, – а сегодня не могла встать рано, прямо к Коломенцевым поедет.
Достаточно было услышать тон объяснения: Трофимов понял, что произошла новая размолвка, что Оттилия Генриховна в последний момент отказалась ехать.
– Ну что ж, первый блин комом, следующий раз привезёшь… Да и мороз сегодня сильный, простудилась бы ещё с непривычки, даже лучше это, – говорил он сочувственно. <…>
Во въезжей комнате слышались весёлые голоса. На столе была уже разложена всякая привозная снедь. Авенир увидал Коломенцевых с Вовкой и двух охотников из Бронниц, приглашенных, очевидно, Трофимовым. Он знал их: один был Тамынин, член земской управы, другой – Зуев, командир артиллерийского парка, известный своими охотничьими неудачами. Коломенцева в тонкой новой поддевке показалась ему красивым мальчиком.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова