Глава 5. Обратно в Гудауты
Отец с сыном не виделись больше года и долго не выпускали друг друга из объятий. Наконец папаша отступил и кивнул Сергею на георгиевский темляк Николки:
– Видал? У тебя никогда такого не будет.
– И не надо, мы полиция, нам не полагается.
Алексей Николаевич не мог оторвать глаз от сына, а руки так и норовили приобнять его, похлопать по крепкому плечу. Штабс-капитан выглядел усталым, но вид имел геройский. Загорелый (в Персии без этого никак), весь какой-то бывалый, тертый – настоящий фронтовик.
Город являлся столицей Батумской области, имел население в 35 тысяч человек и являлся важнейшим транспортным узлом на всем побережье. Турки безусловно держали здесь резидентуру, и приходилось соблюдать осторожность.
Все трое приехали на конспиративную квартиру разведотдела штаба округа на Михайловской улице, и первым делом гости легли подремать – устали и перенервничали в поездке. По дороге Азвестопуло рассказал Чунееву, как его отец в одиночку бился с подводной лодкой и победил ее… Штабс-капитан выставил на стол вино с закусками и отбыл до темноты.
Вечером сыщики рассказали разведчику, что им удалось выяснить. Изложили сомнения Нищенкова, рассуждения Харлямпопулоса и свои собственные соображения. Резюмировали так: базы в полном смысле этого слова в бухте Мюссеры быть не может. А вот пункт высадки диверсантов и шпионов – вполне. В любом случае надо ехать туда под личиной мошенников и разбираться на месте. Документы для легенды и реквизит питерцы привезли с собой. Теперь требовалось изучить сведения, которые собрала разведка Кавказского фронта, а еще дождаться кандидатов в дезертиры. Провести с ними инструктаж, подготовить людей, снабдить паспортами и экипировать. Бойцы отряда Лыкова начнут стекаться в Батум со дня на день. Контрразведка подготовила для их расквартирования пустующую казарму в Михайловской крепости; там же предстояло до отъезда в Гудауты жить и сыщикам.
Николай выслушал гостей и сообщил им важные новости. В Тифлисе в конце зимы появились две группы сепаратистов, которые теперь прячутся от властей. Это люди, желающие объявить Грузию независимым государством. По агентурным данным, обе группы были высажены на побережье с германских подводных лодок! Первую, из трех агентов, высадили в окрестностях Поти. Насчет второй сведений не было. Вполне возможно, что таким местом была Мюссера.
Также разведчик подтвердил слова Нищенкова насчет верховьев реки Белая. Там действительно не существовало официальной власти. В Баталпашинском отделе проживало много черкесов. Шесть станиц кубанских казаков тонули в них, как топор в реке. А когда казаков послали на фронт, всякий пригляд за инородцами окончательно сошел на нет. В условиях бездорожья густые леса и предгорья Главного Кавказского хребта служили тамошним жителям защитой. Появление любого постороннего человека сразу бросалось в глаза. Круговая порука и недоверие к русским делали свое дело. Черкесы помнили, что пятьдесят лет назад их поселили здесь не по своей воле, изгнав с родных земель. Ситуация походила на вулкан: из жерла вьется дымок, а внизу все клокочет, и неизвестно, когда рванет…
Если сыщикам удастся в бухте Мюссеры обнаружить и ликвидировать вражескую резидентуру, заговорщики в горах окажутся без связи с Турцией. Это уже можно считать большим успехом. Никакой военный отряд в верховья Белой не пошлешь. Рассечь линии снабжения равноценно подавлению бунта в зародыше. Поэтому Юденич дополнил задачи команды Лыкова разгромом коммуникаций повстанцев с побережьем.
Опасения Юденича можно было понять. Когда осенью 1914 года начались бои с турками, в Аджарии, в тылу наших войск, вспыхнуло восстание. Оно было согласовано с турецким десантом. Едва-едва тогда удалось отстоять столицу области. Врага остановили лишь на реке Чорох, в непосредственной близости от Батума. Семьи чиновников и лиц общественной службы, а также все женщины, дети, старики и неспособные к физическому труду были выселены из прифронтового города. Сейчас в Батуме шел судебный процесс над повстанцами. На скамье подсудимых сидели восемьдесят человек. Им предъявили обвинение в государственной измене. Сорока трем грозила смертная казнь, а пятерым – каторга. Горцы волновались. Только успехи русского оружия, в частности падение Эрзерума, удерживали их от новых выступлений.
Утром сыщики перебрались в Михайловскую крепость. Сергей остался изучать документы разведотдела фронта, а Лыков поехал в городское управление полиции. Оно помещалось в доме Коррадини на Мариинском проспекте. Алексей Николаевич помнил, что его екатеринодарский приятель Пришельцев уже сдал должность. С февраля он служил полицмейстером Елисаветполя. Но остался Семен Корж, который по-прежнему командовал Батумским сыскным отделением. Лыков хотел обсудить с ним несколько вопросов. Хоть бухта Мюссеры и далеко отсюда, но мало ли что? Еще статский советник надеялся выпросить у Коржа пару кандидатов в дезертиры из числа его осведомителей. Он понимал: если набрать в свой отряд одних только окопников по рекомендациям сыновей, бравые ребята вызовут подозрение. Следовало разбавить их явными уголовниками. Такими, у которых на лице написано крупными буквами: талан на майдан![47]
Корж принял питерца с распростертыми объятиями:
– Алексей Николаевич, какими судьбами?!
– Здравствуйте, Степан Матвеевич! Вот, плыл-плыл да и заплыл в Батум. Дай, думаю, зайду, проведаю…
Главный местный сыщик усмехнулся в усы:
– Зайду проведаю? Это Лыков? Полно вам. Рассказывайте, что нужно; вы просто так не приходите.
Корж был человеком легендарной смелости, а школа Пришельцева сделала из него умелого сыщика. Статский советник рассказал хозяину кабинета о своем задании и о просьбе усилить отряд фартовыми ребятами.
Степан Матвеевич задумался:
– База подводных лодок на Черноморском побережье? В нашем, значитца, тылу? Не хочется верить в такое. От аджарцев – я бы не удивился. Но абхазцы другой народ, среди них большинство православные.
– Много и магометан. А перед войной немало ихнего брата вернулось из Турции в родные места. И рассредоточилось вдоль побережья.
– Все так, все так… – Корж был заметно расстроен. – Ох уж эта война! А то ли еще будет? Как думаете, Алексей Николаич, не пойдет Россия стенка на стенку? Меня ведь тогда фартовые первого в ножи возьмут, как только власть повалится.
– Все может быть, увы. Власть безмозглая стала совсем. Раньше, бывало, нами руководили сильные и умные люди. Плеве, Дурново, Столыпин – фигуры. А сейчас? Лешка Хвостов полгода прослужил министром внутренних дел! Какой из него министр? Да еще в условиях войны? Ему бы в цирке коверным выступать, а он рулит главным карательным ведомством. Срам, срам…
– А ходячий склероз Штюрмер чем лучше? – поддакнул Степан Матвеевич. – Да еще гадина Распутин. Царица правит царем, а ею самой правит мужик-конокрад! Верно говорите – стыдно смотреть…
Перемыв косточки начальству, сыщики перешли к делу. Корж сразу заявил, что люди подходящие есть. Двух он может отдать на месяц-другой, только содержание их Лыков должен взять на себя. Питерец охотно согласился и попросил рассказать о кандидатах в дезертиры.
– Одного зовут Павел Полтораднев, кличка Пашка Байстрюк. Лихой малый, много хлопот мне доставил, покуда я его поймал. Личность на побережье известная, воровал от Новороссийска до Батума. Жена у него здесь, невенчанная, но любимая. Как раз была в положении, когда Пашка сел. На этом мы с ним и договорились. Выпустил я его за недоказанностью, и теперь Полтораднев лучший мой осведомитель. От сердца отрываю, Алексей Николаевич, – только для вас.
– То есть, – уточнил статский советник, – никакая легенда ему не нужна, парня и без того все знают?
– Именно так. Скажет, что получил повестку из воинского присутствия и решил удариться в бега. Репутация у Байстрюка такая, что ему поверят.
– Спасибо! Очень важно иметь среди незнакомых для публики людей человека с репутацией. Ну а второй кто?
Корж тронул седой ус:
– То его приятель, скажем так – товарищ. Вместе на делопроизводство ходили, в одной камере арестантские роты отбывали. Виктор Братынкин его зовут. Кличка Витя-с-откоса.
– Странная кличка.
– А он волгарь, с Самары, там есть, видать, какие-то откосы.
– И как волгарь попал на Черное море?
– От полиции бегал, сюда и прибежал.
Лыков тоже потеребил, только не ус, а подрастающую бороду, которую всегда отпускал в секретных командировках с целью изменить внешность.
– Почему Витя-с-откоса записался в полицейские осведомители? Тоже жена беременная?
– Витя не женат, – объяснил батумец. – Просто Пашка ему открылся и, скажем так, перевербовал. Мы с Александром Петровичем сильно зажали здешних фартовых, и многие сочли за лучшее уехать в другие города. А Братынкин выбрал вступить с нами в сделку. Я с ним честен, и он со мной тоже.
– Расскажите мне про Пришельцева, как он там? – спохватился питерец.
– Александр Петрович болеет, здоровье его расстроено, – с грустью ответил Корж. – Износился, бегая за всякой сволочью. Вы знаете, он себя не жалел. Ушел сначала начальником Джеванширского уезда Елисаветпольской губернии, там жизнь спокойнее. Но в уезде пробыл недолго. Губернатор заметил, какой он ответственный и толковый, и двинул на полицмейстера.
Начальник сыскного отделения неожиданно хмыкнул:
– А вы знаете, что он тут у нас едва не погиб?
– Как так?
– А приплыл «Гёбен» и давай жарить по Батуму из своих больших пушек. Двадцать седьмого ноября четырнадцатого года это было. Разнес несколько домов, убитые и раненые были… И один снаряд попал в дом Чаусова, в котором полицмейстер временно снимал квартиру.
– Ого! – нахмурился Лыков. – И как Александр Петрович спасся?
– Он вышел из квартиры во двор, буквально за минуту до этого. Повезло! Двери и рамы выбило, все вещи погибли. Повезло…
Закончив разговор, сыщики расстались, договорившись встретиться вечером на явочной квартире сыскной полиции. Корж обещал привести с собой обоих фартовых.
Вернувшись в крепость, Лыков зашел к сыну и опешил. Никогда еще он не видел Николку в таком раздраженном состоянии. Тот стоял посреди комнаты с листом бумаги в руках и резко декламировал:
– «Коменданту Михайловской крепости о доставлении русских разведчиков в ближайший штаб дивизии. Весьма секретно. Несмотря на мое приказание, переданное генерал-квартирмейстером за номером две тысячи триста шестнадцать от одиннадцатого февраля сего года, о полном содействии всех штабов и войсковых начальников работе тайной разведки, я убедился, что находятся начальники, позволяющие не исполнять моих требований…»
Штабс-капитан покосился на отца, кивнул на стул:
– Сядь, послушай. А я продолжу: «…Вопреки распоряжению доставлять немедленно в ближайший штаб дивизии, корпуса или армии всякого подошедшего к нашим рядовым постам и сказавшего „я русский разведчик“, таковое мое приказание войсковыми начальниками не исполняется. Зачастую наши возвращающиеся агенты или вовсе не пропускаются через сторожевое охранение, или задерживаются ротными и полковыми командирами, причем последние даже допускают избиение этих агентов нижними чинами…»
Николай опять прервался:
– Бараньи головы! Мой человек жизнью рисковал, ползал по вражеским тылам, добыл важнейшие сведения и доставил их к своим. А ему за такой подвиг морду набили!
– Успокойся и дочитай до конца, – попросил Азвестопуло. – Это ведь циркуляр Юденича?
– Да, Николай Николаевич подписал после того, как я ему пожаловался. Но слушайте дальше. «…Был случай, когда один из начальников отряда, несмотря на имевшееся у агента письмо за подписью начальника штаба, самовольно вернул этого агента назад, мотивируя это тем, что он начальник отряда и без агента знает, кто находится впереди. Другой войсковой начальник самовольно задержал агента в качестве переводчика.
Вновь подтверждаю изложенное в отношении генерал-квартирмейстера от одиннадцатого февраля, приказываю ознакомить с содержанием этого отношения начальников всех степеней и предупредить, что за всякое неисполнение моих приказаний я буду строго взыскивать. О замеченных уже случаях неисполнения мною приказано произвести расследования».
Лыков-Нефедьев бросил листок на стол и завершил монолог:
– Вот, папа, как мы воюем. Свой дурак опаснее любого противника.
– Так было и так будет, – примирительно ответил сыщик. – Надо же их куда-то девать. Вот их и ставят начальниками отрядов. Выслужишь ты полковничий чин – тоже, возможно, поглупеешь.
Немного успокоившись, Николай рассказал о человеке, которого кавказские контрразведчики подозревали в связах с Германией. Звали его Леопольд Луич Андрейс. Он занимался нефтью, имел участки в Майкопе, экспортную контору в Туапсе и транспортно-техническую в Новороссийске. Являлся председателем Совета съезда Кубанских нефтепромышленников.
По сведениям начальника Туапсинского отделения Владикавказского жандармского управления железных дорог, Андрейс до войны отправлял нефть через Румынию в Австрию и Германию. Ныне же он стоит во главе группы лиц, действующих на Черноморском побережье в пользу Германии, и оказывает неприятельским субмаринам содействие. А именно, снабжает горючим и смазочными материалами. Андрейсу принадлежат шхуны и моторные лодки, с которых и перегружают по ночам все необходимое на вражеские «у-боты».
По словам самого Андрейса, он славянин, уроженец австрийской провинции Далмация. В 1887 году вместе с отцом принял русское подданство и приписался к мещанству города Одесса. Сделав это, он будто бы не известил австрийские власти, почему считается на родине дезертиром. В России же далматинец воинскую повинность не отбывал как единственный сын у престарелых родителей.
Контрразведка пыталась проверить слова предпринимателя, но не сумела этого сделать. Дело Андрейса загадочным образом исчезло из канцелярии черноморского губернатора[48]. А в обществе одесских мещан он приписанным не значится.
Далее туапсинский жандарм сообщал следующий факт. Когда России понадобился бензин для военных нужд и на всех нефтяных участках империи делались исследования, то майкопская нефть дала самый большой процент переработки в бензин, притом лучшего во всей Европе качества. В 1915 году, уже в войну, на участке Андрейса забил фонтан большой силы. И тогда хозяин закупорил скважину, с целью ограничить добычу, чтобы поднять цены на сырую нефть. Таким образом, русская армия осталась без высококачественных масел.
Перед войной Андрейс водил близкое знакомство с австро-венгерским консульским агентом в Новороссийске Поллаком. В 1914 году Поллак как подозрительное лицо в смысле шпионажа был выслан в Оренбургскую губернию. Но промышленник продолжает с ним переписку. В одном из перехваченных писем Андрейс сообщал приятелю, что смог избежать высылки за денежную взятку. Сейчас он проживает в собственном доме близ Новороссийска, на четвертой версте Сухумского шоссе. Его ближайшим сотрудником, буквально правой рукой, является крещеный еврей Малкин. Он управляет конторой хозяина в Туапсе и непосредственно выходит в море для встречи с германскими подводными лодками. Именно этот Малкин приобрел два участка в даче «Мюссера», купленные прежде у Лианозова прусскоподданными купцами, которых по закону от 2 февраля 1915 года заставили продать землю.
На этом месте Азвестопуло воскликнул:
– Горячо! Очень горячо!
Лыков потребовал:
– Мне понадобятся копии купчих и выкопировки планов обоих землевладений. Там надо смотреть в первую очередь.
– Не сразу, но сделаем, – ответил сын.
А грек молча смотрел на шефа и чего-то ждал. Не дождавшись, окликнул:
– Алексей Николаевич! Знакомая ведь вам фамилия! Как говорят у нас в Одессе, что вы скажете за Андрейса?
Статский советник зло ответил:
– Конечно, знакомая! Он один из тех, кто засадил меня в тюрьму. Когда я пытался раскрутить дело майкопской нефти[49]
Причем главную скрипку играли англичане, далматинец из одесских мещан им лишь ассистировал. Ну теперь держись!
Вечером сыщик познакомился с фартовыми ребятами. На явочную квартиру сыскного отделения явились Пашка Байстрюк и Витя-с-откоса. Хлопцы оказались что надо. У Пашки на щеке красовался шрам – полоснули ножом. Шрам придавал ему вид бывалого налетчика. Ухватки соответствовали наружности: хотелось отдать бумажник по-хорошему, не дожидаясь неприятностей…
Витя казался злодеем помельче, но тоже не хухры-мухры. Такой если не зарежет, то за руки подержит. Пока его товарищ будет втыкать ножик… Братынкин терся возле Полтораднева, как «Бреслау» около «Гёбена». Парочка выглядела колоритно, осталось выяснить, что у ребят на уме.
Фартовые оказались людьми неглупыми и сразу заговорили о деньгах. Корж уже объяснил им, что приглашение исходит от контрразведки и лучше соглашаться. Но при этом подзаработать. И теперь Пашу с Витей интересовало: кого надо изобразить и сколько им за это причитается.
Лыков провел с ними долгих три часа, присматриваясь к парням и одновременно инструктируя их. Попадание близко к центру мишени… Команде Лыкова не хватало как раз таких людей, в которых невозможна никакая подделка. Они именно те, за кого себя выдают! Храброго унтер-офицера Золотоноса придется просить умерить прыть, надеть маску дезертира – уж больно он не похож на труса. Фартовые придадут команде убедительности.
Алексей Николаевич сперва расспросил ребят об их послужном списке. Он много лет варился в обществе подобных, хорошо их понимал, и разговор был прямой. Байстрюк твердо решил дружить с властями, поскольку жена снова была брюхатая: они ждали второго ребенка. Сделка с Коржем гарантировала Пашку от тюрьмы. Жил он теперь спекуляциями, грозная наружность и репутация помогали вести дело с прибылью. Спекуляции не грабежи, и Степан Матвеевич смотрел на эти его проделки сквозь пальцы. Зато Байстрюк был свой человек на любой «малине», блатные говорили при нем без утайки, информация от осведа шла первоклассная.
Его товарищ, как ведомый, соглашался со всем, что решал Пашка.
Выяснив, что ребята ушлые и согласны потрудиться на благо родины, сыщик объяснил им задачу. На берегу возле мыса Пицунда живут люди, спутавшиеся с врагами. Они закрыли местность от посторонних глаз, устроили тайную базу, на которой принимают германские подводные лодки. Те отдыхают, пополняют запасы и снова выходят в море убивать русских. Надо такую мерзость пресечь. Команду дал сам Алексеев, поддержка военных обеспечена. Но пролезть в щелочку лучше без боя, под убедительным предлогом. Придумали так, что будто бы некие хитрые мошенники хотят создать поблизости убежище для желающих избежать фронта. То есть для дезертиров и уклонистов. В лагере соберутся человек двадцать, осмотрятся – и ударят. Для убедительности в числе обитателей лагеря нужны фартовые. Такие, как вы, – с репутацией. В резне участвовать не придется, это дело военных. А за роль в махинации каждому выдадут по пятьсот рублей. Времени вся операция займет месяц-полтора.
Фартовые выслушали, и Пашка сразу заявил:
– Деньги вперед!
Алексей Николаевич был к этому готов и тут же вручил каждому по пять сотенных билетов. Атмосфера в комнате резко улучшилась. Байстрюк как старший начал задавать уточняющие вопросы. Что там за народ, русские или черкесы? Когда выступать и как они двое попадут на место? В лагере придется питаться, содержать себя – за чей счет? Лучше бы от казны… Можно ли вести коммерцию оттуда? У него здесь, в Батуме, на тайном складе, собраны сто пудов риса, армейские консервы из баранины, трофейный турецкий табак, шоколад в полуфунтовых плитках. Есть даже сахар-рафинад, оборот которого среди населения запрещен – все направляется в войска. Имеется пятьдесят коробок спиртовой мятной настойки, которая крепче водки; после введения сухого закона народ очень ее полюбил… И еще куча всего, вплоть до медикаментов. Еще запасено три пуда ружейного полусала, это товар ходовой, в горах он ценится высоко.
Питерец одобрил планы агента на коммерцию: это придаст легенде убедительность. Опять же надо кормить семью… Вот только полусало брать с собой запретил. Оно используется для смазки ружей и осаливания патронов, как средство от ржавчины. Не надо помогать инсургентам в горах держать винтовки в боевом состоянии. Взамен сыщик обещал, что осведу выдадут с военных складов десять ведер спирта. Цена такого ведра на рынке – триста рублей. Из каждого можно выгнать двадцать бутылок водки. Красивая махинация!
В итоге стороны обо всем договорились. Лыков собирался отбыть со своим помощником в Гудауты через день. Новым подчиненным велел ждать телеграммы: приезжайте, все готово.
Фартовые ушли, а два сыщика еще час обсуждали предстоящее Лыкову нелегкое дело. Степан Матвеевич как опытный человек дал столичному гостю несколько хороших советов.
– Вы приедете туда, как снег на голову. И попросите местных заправил разрешить притулиться в закрытой местности. Так?
– Задумано так.
– С какого такого ляха они вас туда пустят? Если база лодок действительно в устье Мюссеры, никому чужому туда хода нет.
– Я предложу денег. Опишу свою идею насчет приюта дезертиров, разложу бухгалтерию: видите, дело прибыльное, входите в долю.
Корж с сомнением покачал головой:
– Шпионы не пустят.
Алексей Николаевич не согласился:
– Там шпионов два-три человека. А остальные просто зарабатывают на помощи германцам. Черкесы живут вокруг, караулят, таскают грузы, отпугивают посторонних. На войну им наплевать. А тут еще способ заработать подвернулся. Они тех шпионов пошлют куда подальше, если почуют выгоду.
– Может быть. Но перед этим вас с Азвестопуло обязательно проверят. Те ли вы, за кого себя выдаете.
– Это как пить дать, – подтвердил статский советник.
– Что вы заготовили для такой проверки?
– Азвестопуло будет под своим именем. Только назовется жуликом, который был вынужден бежать из Одессы, когда получил повестку на медицинскую комиссию. Ударился в бега, увидел, сколько вокруг него других подобных уклонистов, и сообразил, что из этого можно сделать хороший гешефт. Тут он встретил меня: старше его возрастом, бывалого махера[50], да еще и с капиталом. Два штукаря сговорились и затеяли масштабное дело: создать в труднодоступной местности укрытие для прячущихся от фронта. За хорошую плату. Климат здесь приятный, зимы теплые, и народу никого.
Местный сыщик продолжал сомневаться:
– Вы уж извините, Алексей Николаич, но на махера вы мало похожи. Ваш Азвестопуло – да, вылитый жулик. Ему и играть никого не надо, и так сойдет. А вы… Актерским мастерством владеете?
– В молодости был «демоном» и меня не раскрыли, – похвалился Лыков.
– То в молодости. Фартового изображали?
– Нет, солдата, решительного и сильного, который зарабатывает на жизнь смелостью и кулаками. Получалось убедительно. Многие «иваны» со мной за руку здоровались.
– Так-так… И вот весной тысяча девятьсот шестнадцатого года такой солдат, постаревший, но еще крепкий, явился в Абхазию облебастрить выгодное дело?
– В точку.
– А что у вас в паспорте написано?
– Бессрочная книжка на имя Кожедубова Митрофана Кузьмича, отставного фейерверкера крепостной артиллерии.
Корж настойчиво продолжал расспросы:
– Такой человек существует на самом деле?
– Да, он живет в Выборге. Финляндцы давно не отвечают на русские запросы. Замучаются проверять.
– Так это и плохо! Помощь врагу в военное время пахнет виселицей. И шпионы не станут общаться с человеком, личность которого нельзя подтвердить.
Лыков задумался, а батумец продолжил:
– Только человек проверенный, заведомо преступный и для них не опасный, может рассчитывать, что с ним хотя бы начнут разговаривать. Какой-то там отставной фейерверкер из Финляндии тут не годится.
– Что вы предлагаете?
– Есть мысля, как говорит мой городовой Лихоманкин. Третьего дня пришла в городское управление телеграмма из вашего департамента. Разыскивается мошенник Говоров, он же Кляузин, он же Шницшпан. Замешан в разных махинациях. Прибыл на Кавказ под чужой фамилией после того, как сгорело его дело насчет германского кокаина.
– Постойте-ка, – обрадовался статский советник. – Я помню этого персонажа. Среднего роста, седовласый, прическа вправо, носит сапоги с пряжками… Германцы протаскивали сюда контрабандой кокаин в порошках, в большом количестве. Один канал шел из Пруссии на Псков, Ригу и Оршу, до столицы, прямо через линию фронта. Контрабандисты каким-то образом умудрились подкупить посты боевого охранения наших войск! Уму не постижимо. Кому война, кому мать родна. А второй канал шел через Финляндию в Кронштадт и оттуда тоже в Петроград. Говоров-Шницшпан распределял товар дальше по всей России. Вы об нем помянули?
– Об нем.
– Говорова мы упустили, он сумел сбежать в последний момент. Не могу же я в Гудаутах или Гаграх выдать себя за него! Вдруг он самолично объявится в тех краях?
Корж усмехнулся в усы:
– Не объявится. Я его вчера арестовал.
Лыков аж подскочил:
– Как? Это точно он?
– Точнее не бывает. А почему я его вспомнил, знаете? Потому как Говоров отчасти похож на вас. Ему шестьдесят, он среднего роста, без видимых внешних примет. И при этом, как сказано в ориентировке Департамента полиции, обладает, несмотря на почтенный возраст, огромной физической силой!
– Вот это да… – Алексей Николаевич откинулся на спинку стула и сощурился: – Готовая легенда!
– Я выдам вам паспорт на фамилию Кляузин, – предложил Корж. – Это одно из его имен, так будет убедительнее.
– Да, и мне надо пообщаться с ним в вашем каземате. Еще осмотрите его на счет скрытых примет: шрамы, свищи, родимые пятна…
– А поехали к нему прямо сейчас!
– Поехали.
Так Лыков уже ночью оказался в Батумской тюрьме. Она стояла прямо на берегу моря, в конце бульвара Цесаревича. Мошенник спал, и его пришлось будить.
Два сыщика явились в одиночку. Алексей Николаевич бесцеремонно разглядывал арестанта, поворачивая его и так и сяк. Тот не выдержал:
– А вы кто, собственно? Почему мне спать не даете?
– Раздевайся, – приказал Корж.
Говоров, кряхтя, разделся. Сыщики осмотрели его – чистый. А мускулы – не хуже, чем у Лыкова!
Питерец сел на топчан и спросил:
– За что сидишь?
– Повторю свой вопрос: а вы кто?
– Прокурорский надзор.
– Да неужели? Не похожи вы на прокурора.
– Жалобы-претензии есть?
– Водки бы с колбасой…
– А бабу не привести? – оборвал штукаря статский советник. Но тут же продолжил разговор: ему надо было знать манеры Говорова и особенности его речи: – Господин Корж проведет в отношении вас дознание и передаст дело следователю, это займет примерно неделю. Все это время переписка вам будет запрещена. Если есть жалобы, передайте их со мной – я товарищ прокурора, статский советник Лыков.
– В чем меня обвиняют? Я законопослушный торговец, к тому же с расстроенным здоровьем, приехал сюда лечиться в санатории.
– А мы считаем, что вы Говоров, известный в Петрограде мошенник. Стыдно, господин законопослушный, во время такой кровавой войны держать торговые отношения с германцами! Кокаин продавали, а его специально подсунула вам германская разведка, чтобы сеять хаос в нашем тылу.
– Вы сперва докажите, – желчно возразил арестованный. – Мне грудь надо лечить, я на курорт приехал, а тут вон что! Оболган и посажен в кутузку. Дайте мне перо и бумагу, я напишу жалобу в ваш надзор.
Образцы почерка Лыкову тоже могли пригодиться, и перо с бумагой вскоре оказались в камере. Говоров быстро накатал жалобу, подписавшись той фамилией, на которую у него нашли паспорт: Рудницкий.
– Передам, но успеха вашей ябеды не ждите, – держал прежний тон питерец. – Из Департамента полиции высланы отпечатки пальцев Говорова. Поездом. Вот когда придут, сличим и выясним, кто вы на самом деле.
Лже-Рудницкий сник. Алексею Николаевичу осталось последнее.
– Говорят, вы крепкий человек, большой силы, – начал он.
– Да не жалуюсь, а что?
– Мне столько же лет, сколько и вам. Пытаюсь поддерживать себя в форме, хожу в атлетический зал. Позвольте с вами поручкаться.
– Это в каком смысле? – не понял мошенник.
– Ну руку вам пожать – кто кого?
Говоров протянул руку, накрыл ладонь сыщика и сильно-сильно сдавил ее. Ого! Здоров, старый безобразник… Дав сопернику выложиться на всю катушку, Алексей Николаевич перешел в контрнаступление. Тот продержался двадцать секунд и застонал. Питерец немедленно разжал хват.
Соперник скрипнул зубами:
– С виду не скажешь…
Алексей Николаевич узнал, что хотел, и сыщики ушли.
Еще два дня ушли на подготовку новой легенды. Корж выправил питерцу паспорт, теперь его звали Арсентий Лукич Кляузин, потомственный почетный гражданин из города Выборга.
После телеграфных переговоров Лыкова с Климовичем Департамент полиции разослал новый циркуляр насчет поисков Говорова-Шницшпана. Там сообщалось «в уточнение ранее изданной ориентировки», что рост разыскиваемого мошенника два аршина шесть и три четверти вершка (или 172 сантиметра – рост Лыкова). Преступник может носить седую бороду. Еще он имеет особые скрытые приметы: шрамы от пуль и ножей по всему телу числом больше десяти. Сапоги с пряжками из циркуляра убрали.
Накануне отъезда прибыли прямо с фронта люди, отобранные Николаем. Их было четверо: старший унтер-офицер Антон Золотонос, ефрейтор Кондратий Титов, рядовой Герасим Тупчий и бывший пограничник Василий Самодуров. Все красовались георгиевскими крестами, а у Золотоноса их было даже два. Лыков сразу понял, что именно этот, смелый и достойный человек, принесет ему в экспедиции больше всех хлопот. И сыщик с порога начал его перевоспитывать:
– Антон, в таком виде тебе в Абхазию нельзя, ты нас всех выдашь.
– Это почему же? – набычился георгиевский кавалер.
– Вы будете изображать там дезертиров. И какой из тебя дезертир? Вид лихой и геройский. А надо, чтобы был только лихой.
– Но ведь от фронта бегут трусы. Я, стало быть, обязан выглядеть трусливо, а не лихо.
Остальные встали полукругом и с интересом слушали перепалку между статским советником и унтером. Алексей Николаевич устроил инструктаж сразу всем. Он пояснил:
– Операция построена на том, что мошенники прячут от армии любого, кто не хочет воевать. Мошенники – это мы с коллежским асессором Сергеем Маноловичем Азвестопуло, прошу любить и жаловать… Для укрытия нужно место глухое, куда посторонний наблюдатель не пролезет. Вы приедете туда по нашему вызову как бы спрятаться. Вас там будут окружать местные жители, некоторые из которых связаны с германцами. Шпионы и пособники шпионов. Проще говоря, наблюдать за вашим поведением и вслушиваться в каждое ваше слово станут десятки людей. Любая ошибка, оговорка, даже неправильная интонация поставят операцию под угрозу. И вот представь, ты где-нибудь в духане скажешь что-то такое, что идет вразрез с образом дезертира. Забудешься и скажешь. Сообразил? Героем там выглядеть нельзя. Бандитом, колеблющимся, пугливым – можно. Тебе пугливость не подойдет, на лице написано, что храбрец. Поэтому я с тобой разговариваю особо. Думаю, твоя легенда должна быть индивидуальной, то есть штучной. Ты совершал подвиги – можешь даже кресты надеть. А потом что-то в тебе надломилось. Расхотел ты воевать за веру, царя и отечество. Почему – надо придумать. Или тебя обнесли очередным крестом, и ты обиделся. Или разочаровался в войне – сейчас таких людей все больше и больше. А может, едва выжил в последнем бою и сказал себе: хватит испытывать судьбу, пора делать ноги.
– Или, к примеру, меня невзлюбил командир, – подхватил унтер-офицер. – И хочет прижать к ногтю. Возвел напраслину, будто я пленных убил или отказался выполнить приказание. Трибуналом грозил. Я и… не дожидаясь…
– Хорошая мысль, – вмешался Азвестопуло. – Вы посовещайтесь промеж себя, кавалеры. Лишь один Герасим Тупчий выглядит за простецки. Его можно выдать за обычного дюжинного дезертира.
Тупчий даже обиделся:
– Чем же я хуже других? Про меня и в деревне говорили: фу-ты ну-ты лапти гнуты!
Лыков сообразил:
– А ты не из Сергачского уезда?
– Село Сосновка, двадцать две версты от Сергача.
– Это с вашей околицы Вершинино видать?
– Ага. Откудова вы наши места знаете, ваше высокородие?
Статский советник развел руками:
– Мне там голову хотели разбить. Безменом, каким овечью шерсть вешают.
– Да ну! На них похоже.
– Разбойничье село было тридцать пять лет назад…[51]
– Да оно и сейчас такое, – огорошил сыщика рядовой.
– Как же Палагута это допустил?
Палагута был становой пристав, которого еще Благово поставил на должность в разбойничьем селении, чтобы унять тамошних преступников.
– А его в пятом годе в спину застрелили, – сообщил Герасим.
– Жаль, храбрый был человек, – вздохнул Алексей Николаевич. – Но вернемся к нашим делам. Каждый из вас четверых должен придумать легенду, как он дошел до такой жизни, что ударился с фронта в бега. Причина должна соответствовать вашему характеру. Ведь если начнете играть чужую роль, это будет заметно. Ближе к себе, к своей натуре… И еще учтите, что у вас откуда-то должны иметься деньги. Ведь проживание в притоне на берегу моря, на всем готовом, стоит недешево.
– Я как бывший пограничник заработал еще до войны, – предположил Самодуров. – Нам же давали наградные за ловлю контрабанды, вот я и скопил.
– Очень хорошо, – одобрил статский советник. – А остальные трое?
Николай тронул бывшего своего денщика за рукав:
– Ты, Герасим, не обижайся, но у подобных тебе денег никогда не бывает. Может быть, займешь у Самодурова?
– Вась, дашь мне в долг? – спросил Тупчий у товарища.
– Только под заклад твоих сапогов, – хохотнул пограничник. – А то много вас на мой капитал зарится…
– Ну тогда я мародер, убитым туркам карманы выворачивал, золото собирал. У нас в роте был один такой!
Беседа в подобном духе шла долгих шесть часов. «Дезертиры» по очереди примеряли на себе легенды, а товарищи их шлифовали. Золотонос предложил, что он получил наследство от богатого дядюшки, но начальники стали его гонять: какой срок вступления в наследство? какую пошлину берет государство? И пришлось ему отказаться от этой идеи.
Ефрейтор Титов сразу заявил, что он держал боенское дело[52], и деньги у него водятся. Стали его прощупывать – все знает. Называет цены на забой, на микроскопический осмотр, отличает черкасскую говядину от калмыцкой, объясняет, как правильно утилизовать каныгу[53]. Оказалось, действительно мясопромышленник, и с приличным капиталом. Даже товарищи по команде пеших разведчиков 156-го Елисаветпольского полка услышали об этом впервые.
Так сыщики ознакомились с кадром своего будущего отряда. Им пора было возвращаться в Абхазию. Кавказские «дезертиры» остались ждать телеграммы с вызовом. А из Петрограда все еще ехали в Батум европейские «дезертиры и уклонисты». Их инструктаж поручили штабс-капитану Лыкову-Нефедьеву.
Алексей Николаевич в компании сына и помощника подвел итог. Его беспокоило отсутствие в отряде уклониста-интеллигента, желательно из тех студентов, которых призывали в армию с первого и второго курсов высших учебных заведений. Положение Совета министров № 381 от 7 февраля 1916 года было предельно жестким. Никаких отсрочек подлежащим призыву студентам не дозволялось. Даже тем, кто состоял на службе в организациях, обслуживающих нужды военного времени.
– Николай, найди мне такого студента, – приказал он сыну. – Из-под земли, но достань. Иначе мозаика не сложится. А наличие белоподкладочника даст правдоподобие.
Азвестопуло кстати вспомнил, что к ним едет завербованный в отряд Лыкова Павлукой Иван Заболотнов. Унтер-офицер 3-го Кавказского корпуса попал в плен к германцам. Чтобы вернуться к своим, он дал ложное согласие стать шпионом. Иван оказался умным и сумел обмануть германских инструкторов. Окончил школу диверсантов, получил взрывчатку и задание взорвать мост в нашем тылу. И привел из плена 59 человек! Таких же, как он, шпионов поневоле. Явно это готовый разведчик – и уже с опытом. За свой подвиг Заболотнов произведен в прапорщики. Пусть и сыграет роль дезертира из студентов в офицерских чинах.
Пришло время отправляться к лешему в пасть. Питерцы сели на бывший бельгийский пароход «Юнона» до Гудаут. Провожать их не пришел никто – конспирация!
Глава 6. Опасное побережье
Весь путь до конечной точки маршрута сыщики провели в нервном напряжении. На берегу Азвестопуло глумился над Лыковым, предлагал ему взять из арсенала винтовку, чтобы отстреливаться от «у-ботов». В море обоим стало не до смеха… Чтобы прогнать страх, они без конца прикладывались к баклажке с коньяком, но все равно на душе было неспокойно. Чертова подводная лодка, которая так напугала их в прошлый раз! Вдруг она снова поблизости, караулит путешествующих по казенной надобности?
Подсознательно питерцы то и дело разглядывали морскую гладь – нет ли там перископа? Немного успокаивало, что время от времени мимо проходил малый эсминец из Батумского отряда. На беду, попутчик – чиновник Сухумского окружного правления – сказал: если появится лодка, она атакует пароход, а не военный корабль, поскольку это более легкая добыча. Пришлось допить баклажку…
Когда «Юнона» бросила якорь в бухте, сыщики вытерли со лба цыганский пот и сунулись в первую же шлюпку, расталкивая остальных пассажиров локтями.
Бухта в Гудаутах хорошо защищена от ветра и волн, но мелкая. Суда к берегу подойти не могут, и потому грузы и пассажиров доставляют на сушу баркасами. Двое мужчин сошли на берег и осмотрелись. Один седобородый, но еще крепкий, с прямой спиной и широкими, молодому позавидовать, плечами. Второй лет тридцати пяти, вертлявый, смуглый – не то грек, не то армянин. На пару у них было четыре чемодана, да еще переметные сумы кавалерийского образца, набитые чем-то легким и мягким. Погрузив вещи в закладку извозчика, приезжие велели доставить их в самое лучшее заведение, какое только есть в этой дыре.
Дядька одних лет с Лыковым лениво хлестнул сонную кобылу, и та поплелась в гору.
Гудауты представляли собой унылое замызганное местечко, состоящее из двух частей. Старая располагалась возле моря, новая была разбита на высоком плато. Наверху существовали правильные кварталы, много было пустых участков под застройку, с объявлениями о продаже на покосившихся заборах. Грязные немощеные улицы, давно убранные из столиц газокалильные фонари, почти полное отсутствие зелени – все это делало городок малопривлекательным.
Возница доставил гостей к номерам «Кавказ», занес нетяжелые вещи, получил расчет и уехал. Расторопный коридорный тут же заселил новеньких в лучшую комнату с видом на море, и сообщил:
– В ресторане сегодня по дежурной карте перепела. Ох и вкусные!
Постояльцы не заставили себя просить, умылись с дороги и явились отобедать. Дичь действительно оказалась на высоте. Наевшись, парочка отправилась на прогулку. Так приятно ощущать под ногами твердую землю и не шарить взглядом по волнам в поисках перископа…
Итак, вот они, Гудауты, где сыщикам предстояло провести неопределенное время. Отыскать турецко-германскую шпионскую сеть, пробраться в залив Мюссеры, разорить складочное место противника. Пресечь его коммуникации с прячущимися далеко в горах повстанцами. Пока потенциальными, еще не возмутившимися, но все равно опасными… И вернуться домой целыми и невредимыми. Такое вот сальто-мортале!
Лыков с Азвестопуло за полдня обошли весь город. Пять тысяч жителей, из них половина абхазцев, остальные других национальностей, вплоть до эстов и бессарабцев. Вокруг – обработанные земли, особенно в двух плодородных долинах, Бомборской и Лихнинской. Население разводит табак (семьдесят тысяч пудов в год), кукурузу, фрукты, делают и вино. Два коньячных завода по случаю сухого закона работают вполсилы. Возле Гудаут горы подходят к морю очень близко, до них всего одиннадцать верст. Но местность голая, неуютная, и обыватели ходят с неприветливыми лицами, косятся и отворачиваются.
Когда начали опускаться сумерки, смотреть гостям было уже нечего. Почта, телеграф, читальня, плохонький оркестр на набережной. Две гостиницы: их «Кавказ» и еще «Империал». Один ресторан средней руки и пять-шесть духанов с комнатами для проживания. Лавок и магазинов мало, а предлагаемые в них товары вызывали горькое удивление. Сергей хотел купить колбасы или ветчины, чтобы закусить ими вечерний коньяк, и не нашел ни того, ни другого.
Сыщики прогулялись вдоль западной окраины городка и пытались разглядеть владения Лианозова. Но мешал мыс, похожий издали на черепаху. Решили приехать туда на днях, отобедать в местной гостинице, а заодно запустить глазенапа, осмотреть логово врага. Вечером же следовало познакомиться с осведом Двадцатым и узнать у него, какова обстановка в округе.
Двадцатый, в миру Василий Павлович Нетленный, проживал в собственном доме по Прибрежной улице. Он служил распорядителем на табачной фабрике, был холостяк и жизнелюб. Так гласила шифрованная телеграмма, полученная Лыковым в Батуме. Помощник начальника Кутаисского ГЖУ по Сухумскому округу ротмистр Гуцаков отметил эту черту характера своего агента особо. Пароль к Двадцатому тоже был необычным. Следовало прийти к нему на службу и сказать: «Мне нужна срочная поставка – пятьсот пудов листового табака в крепость Эрзерум. Ох ребята и обрадуются!» – «А какой сорт вам требуется?» – «Да все равно какой, лишь бы в нос шибал».
Утром статский советник выложил перед коллежским асессором несколько коробок с лекарствами. Тот отодвинул стакан с вином и спросил недоуменно:
– Что это? Мы болеем? Я и не заметил.
– Да, ты давно того. Алкоголик. С первыми лучами тропического солнца уже приладился к стакану.
– А… служба у нас больно тяжелая…
– Будем пить таблетки, начиная с сегодняшнего дня. Это средство против малярии. Называется «эрлих шестьсот шесть», оно же арсенобензоль. Один раз в день за завтраком. Плюс через день принимаем хинин, по три грана. Понял?
– Но как-то печально начинать день с арсенобензоля, – пробовал возразить грек.
– Ты не бывал раньше в этих местах, а я бывал. У нас в Кобулетском отряде треть выбыла из строя не от турецких пуль, а от малярии. Жуткая болезнь, от нее в те годы нельзя было уберечься. Был бы тогда у нас «эрлих», глядишь, не умерло бы столько людей…
– Но хинин ведь уже был!
– Был… для офицеров. Нам, разведчикам, тоже выдавали. А прочим нижним чинам кукиш. Как всегда, о них не подумали. Только когда болотная лихорадка начала косить отряд чуть ли не взводами, спохватились, да было уже поздно. Так что пей и не криви физиономию. Ты должен вернуться к Марии и деткам здоровым.
Заправившись вином и таблетками, питерцы отправились гулять. Они хотели изучить городок получше, а за обедом явиться в гостиницу «Мюссера». Однако неожиданно их планы были нарушены. Проходя мимо духана с лежавшим у порога якорем, Лыков увидел на открытой веранде знакомое лицо. И такое знакомое, что не дай бог с ним тут повстречаться… С трудом сохранив равнодушный вид, статский советник миновал духан и тут же бросился в боковую улочку. Азвестопуло едва поспевал за ним. Пробежав так целый квартал, Алексей Николаевич остановился и оглянулся:
– Уф… Не заметил…
– Что случилось? – недоумевал помощник.
– Там за столом сидела компания – видел?
– Ну, сидела, и что?
– Это бандиты, – пояснил Лыков. – А во главе их – Ражий Рыжий.
Сергей думал недолго:
– Тот, кого вы поймали в Ораниенбауме? Налетчик?
– Он самый.
– Ай-люли-малина… Ражий Рыжий помнит вас в лицо, еще и года не прошло!
– Что делать будем? – растерялся статский советник.
– Постойте, но ведь вы сейчас в бороде! Он вас не узнает.
– А если узнает? Вот черт…
Ражий Рыжий, по паспорту Кронид Веревкин, железнодорожный смазич со станции Малая Вишера, был головной болью полиции Ораниенбаума. Он организовал шайку из трех горчишников[54]. Почти пять месяцев ребята баловались грабежами, и не только у себя дома, а наезжали и в столицу. Вели себя дерзко, могли и морду начистить за сопротивление; правда, никого не убили и не покалечили. В конце концов к Лыкову обратился генерал-майор Спиридович, приятель сыщика и самый умный человек в Отдельном корпусе жандармов. До войны он руководил дворцовой охранной агентурой. Перейдя в распоряжение военного министра, Спиридович по-прежнему занимался безопасностью государя. И попросил сыщика поймать наглеца-дергача[55], поскольку он шалит в непосредственной близости от царской резиденции, а полиция с ним не справляется.
Алексей Николаевич помог. Оказалось, атаман, когда выходил на грабежи, надевал очки с проволочной сеткой, чтобы его не могли потом опознать. Такие очки используют мельники при насечке жерновов. Поэтому наружность блатаря никто из потерпевших не мог точно описать. Через свою личную агентуру статский советник выяснил убежище Веревкина и арестовал его. При попытке бежать тот получил от сыщика сильную затрещину и вряд ли ее забыл. Кроме того, Лыков снял с него первый допрос. И вот теперь негодяй угощается в духане на главной улице Гудаут… Хотя должен сидеть в Литовском замке, в исправительно-арестантском отделении.
– Надо изъять его из популяции, – решил Лыков. – Городишко маленький, рано или поздно мы встретимся.
– А шлепнуть его, и дело с концом, – предложил Азвестопуло, нащупывая в кармане маузер.
– Как это – шлепнуть?
– А как вы шлепнули Дерябизова?
Статский советник возмутился:
– Сергей, что ты говоришь? Вдумайся! Дерябизов сволочь, он трех девушек изнасиловал и убил, а тела на куски порезал. А Ражий Рыжий ни в чем таком не замечен. Ну кошельки отбирал. Меховые шапки реквизировал. Кого-то при этом поколотил. За такое не убивают!
Но Азвестопуло не унимался:
– Бандит есть бандит. А нам здесь он как кость в горле, всю операцию испортит. Чего нянькаться? Не хотите вы, поручите мне, я подловлю вечером и стрельну. Бах – и нет проблемы. А иначе как мы изымем Рыжего из популяции? Откроемся здешней полиции? Чтобы они его арестовали. А если там глаза и уши шпионов? Из-за вашей щепетильности провалим дело.
Лыков молча качал головой, потом приказал:
– Следи за ним, постарайся узнать, где ночует. А я пошел обратно в гостиницу. Пока не удалим Рыжего из города, мне ходу на улицу нет.
Развернулся и ушел. А грек остался, недовольно бурча античные ругательства.
Азвестопуло не появлялся в «Кавказе» до вечера. Алексей Николаевич успел пообедать и подремать, прочитал все газеты, что имелись в номерах. Черт бы побрал этого Ражего Рыжего! Откуда он тут взялся? Следовало уведомить контрразведку, пусть она каким-то образом удалит опасного свидетеля из города. Это займет не один день. Что, ему так и прятаться все это время здесь?
Вечером в дверь постучали, и вошел помощник. Он привел с собой жилистого худощавого субъекта с улыбчивым загорелым лицом.
– Здравствуйте, Василий Павлович, – сообразил Лыков, и протянул агенту Двадцатому руку. – Проходите. Извините, что встречаю вас здесь, но Сергей Манолович должен был описать вам неловкое положение, в котором мы оказались.
– Здравствуйте, ваше высокородие!
– Для вас Алексей Николаевич.
– Благодарствуйте. Да, Сергей Манолович мне сообщил. Плохо дело.
– Насколько плохо?
Все трое уселись вокруг стола, и Азвестопуло сразу начал разливать вино из графина по стаканам со словами, как он устал и горло его пересохло.
Нетленный мигом опустошил свою посуду и ответил:
– Ражий Рыжий здесь навроде коменданта. При нем шесть головорезов, все блатные. Приглядывают за приезжими, и не просто так. Выполняют, надо полагать, задание германской разведки. Иначе кому еще здесь надо следить за приезжими?
– Даже так? – удивился статский советник. – Кронид Веревкин, так его зовут на самом деле, был в Питере рядовой дергач. Ну не рядовой, атаман шайки, но личность заурядная. А в Гудауте прямо комендант?
– Прямо комендант. Его люди встречают все пароходы, смотрят, кто приплыл, подозрительных берут в проследку. Которые сушей прибывают, тоже под надзором. Ходят и по гостиницам, смотрят книги постояльцев. Скоро и к вам зайдут, будьте готовы.
– Этого только не хватало, – расстроился Сергей и красноречиво посмотрел на шефа: говорю, надо убивать!
Но Лыков спокойно продолжил расспросы:
– Кто-то из здешних властей знает вашу секретную роль?
– В Гудаутах никак нельзя, Алексей Николаевич. Тут у всех домов есть уши. Моя связь в Сухуме. Там на Лорис-Меликовской улице находится жандармский пункт от Кутаисского управления.
– До Сухума восемь часов езды. А если что-то срочное?
– Телеграмма в магазин готового платья Налбандова со словами «прошу срочно привезти оплаченный товар», за моей подписью.
– Уже лучше, – обрадовался сыщик. – Приедет гонец?
– Не гонец, а два жандармских унтер-офицера в штатском, – пояснил Двадцатый.
– Совсем хорошо.
Шеф обратился к помощнику:
– Мы упакуем Ражего Рыжего и вручим его унтерам. Пусть доставят пленника в окружную тюрьму и подержат там до конца операции.
– Можно хоть сегодня ночью, – бравируя, ответил тот. – Парня я проследил. Живет внизу, в старой части, в доме с розовыми ставнями.
– Сегодня ночью жандармы еще не появятся.
– Я дам телеграмму завтра утром, – предложил Нетленный. – Вечером они приедут.
Они начали обсуждать, как лучше изолировать налетчика. Распорядитель табачной фабрики оказался знающим и наблюдательным человеком. Он рассказал, что Ражий Рыжий каждый день сидит в одном и том же духане Багаракан-Ипа, с якорем у порога, там его штаб. Ночует на квартире, которую выследил Сергей Манолович, а раз в неделю, по вторникам, ездит в Гагры – видимо, с отчетом и за деньгами.
Так составился план. Лыков еще сутки безвылазно просидел в номере. Коридорному сказал, что никак не отойдет от морской болезни. За время его карантина в «Кавказ» приходили бойцы Рыжего, смотрели прописанных номерантов, расспрашивали о них портье. Сыщик в окно разглядел их лица – по счастью, оказались незнакомыми.
К вечеру прибыли два унтера: серьезные степенные мужчины без видимых примет. Алексей Николаевич предъявил им свой открытый лист, описал ситуацию и приказал:
– Берите этого человека в охапку и везите в Сухум.
– А как мы его возьмем, ваше высокородие? Вдруг он не захочет?
– Подъезжайте в закладке к дому в туземной слободе, мы его вам сдадим с рук на руки. Пока светло, сходите туда на разведку, узнайте подъезды. Какого цвета ставни у дома, в темноте не разглядишь…
– Слушаемся, – ответили унтеры и удалились. Двадцатый отправился с ними проводником. А сыщики остались ждать ночи.
В полной темноте два питерца долго пробирались по путаным улочкам старых Гудаут. Сергей оказался на высоте и вывел шефа точно к цели. Собаки, дружно лаявшие на каждом углу, при виде статского советника пугливо разбегались.
Придомок – крытый двор.
Вот и дом, одноэтажный, в три окна и с большим придомкомw. Нетленный сказал, что бандит ночует на теплой веранде. Сыщики осторожно проникли во двор, оттуда в сени и из сеней – на веранду. Кругом было тихо. Хозяева спали, Ражий Рыжий тоже храпел как паровоз.
Лыков зашел внутрь комнаты, разглядел лежащего на тахте и тронул его за плечо:
– Кронид, просыпайся.
Тот сразу открыл глаза:
– А? Кто здесь?
– В Гагры надо ехать, срочно.
– В Гагры? Сейчас, сейчас… только глаза протру…
«Комендант» сел на постели, и в это время сыщик обрушил кулак на его голову.
Питерцы не без труда вытащили тяжелое тело Рыжего на улицу. На углу уже стояла пролетка. Жандармы связали пленника по рукам и ногам, сунули в рот кляп и уехали. А питерцы тем же путем вернулись к себе и даже успели немного поспать.
После завтрака не то сыщики, не то контрразведчики отправились на рекогносцировку местности. До гостиницы «Мюссера» от центра Гудаут было почти двадцать верст, пришлось нанимать экипаж. Извозчик сказал:
– Так туда дороги нет!
– Отчего нет? Как же курортники добираются?
– До войны моторными лодками. А сейчас все разбежались. Лианозов господин в Баку удрал, прочие – кто куда.
– Ну давай поедем, докуда есть дорога…
Закладка, скрипя на каждом обороте колеса, выбралась на Сухумское шоссе, а у селения Хыпста свернула на грунтовку к морю. Стало трясти еще сильнее. Туристы заметили, что на выезде из Хыпсты их внимательно разглядели, а следом, на расстоянии, появился верховой. Что за дела?
Еще на дороге встретилась военная палатка, в которой спали солдаты. Это тоже вызвало у сыщиков недоумение. Зачем понадобился сторожевой пост в лесу?
Они уже приблизились к хребту, за которым пряталась река Мюссера, как вдруг пролетка выехала на большую поляну. Здесь колесная дорога кончалась. Слева виднелся берег моря, до него было полверсты. Посреди поляны стоял дощатый балаган, возле него на скамейке скучал сторож-абхазец.
– Как проехать в гостиницу «Мюссера»? – поинтересовались гости.
Дядька замахал руками:
– Какая вам сейчас гостинца?! Все разбежались, курорт разорился. Ай, война, война…
– Почему же закрылся? – пристал к сторожу Лыков. – На побережье полно раненых-контуженных, все санатории ими забиты, доктора деньги лопатой гребут. А вы куда смотрите?
– Вон туда смотрим, – абхазец кивнул в сторону мыса Пицунда.
– И что там такое?
– Дойди и посмотри, – резко ответил инородец. – А потом уходи – нечего здесь делать. Опасно!
Питерцы пошли на край поляны и увидели ведущую в лес тропу. Перед ней в землю был вкопан щит. Под щитом лежал артиллерийский снаряд большого калибра с вывинченным взрывателем. Надпись масляной краской гласила: «Проход запрещен. Неразорвавшиеся снаряды! Опасно для жизни!» И подпись: военный комендант подполковник Эльзингер.
– Ого, какой поросенок… – ахнул Сергей, рассматривая немецкий гостинец.
– Да, привет от «Гёбена». Калибр двадцать восемь сантиметров! Если такая дура попадет в нашу гостиницу, живых в ней не останется.
– Пойдем-ка в самом деле отсюда, – поежился Азвестопуло. – И абхазец с нас глаз не сводит. А позади него в кустах верховой прячется, который едет за нами из деревни Хыпста…
– Ты понял, что они придумали? Попросили Кайзерлихмарине[56] набросать по берегам бухты Мюссера несколько десятков снарядов с заведомо дефектными взрывателями. Чтобы они валялись там и сям, пугая курортников.
– Точно! – согласился Сергей. – И никакая охрана не защитит теперь их убежище лучше. Военного коменданта привлекли! Тот приехал, увидел лежащие повсюду «чемоданы»[57] и закрыл местность для посещений. Саперов, мол, у меня не имеется, тогда пусть останутся, как есть, и нечего здесь шляться. Вот хитрецы… И фамилия у коменданта нерусская…
Статский советник оглянулся. Сторож внимательно наблюдал за ними, даже зачем-то взялся за рукоять висевшего на поясе кинжала.
– А давай пройдем дальше к мысу, к бухте – что он сделает?
– Алексей Николаевич, не надо. Привлечем к себе внимание. Они сложат воедино: Ражий Рыжий исчез, а двое приезжих изучали запретную зону. Ясно: приперлась контрразведка!
– Соблюдаем осторожность, – кивнул статский советник. – Проникнуть за щиты надо, посмотреть, что там. Но не сейчас, и украдкой.
Они вернулись к балагану, и Лыков спросил караульщика: как проехать к развалинам древнего Мюссерского храма? Тот ответил, что никак. Дороги нет, а сама церковь Амбара находится в запретной зоне, откуда всех выселили военные.
Туристы не унялись и пристали с новой силой: где теперь можно купить участки под дачи? Раньше у господина Лианозова, а сейчас? Но в ответ услышали: идите в городскую управу, а мое дело никого сюда не пускать…
Когда их экипаж возвращался обратно, возле военной палатки ждали двое солдат под командой заспанного ефрейтора. Тот властно схватил лошадь под уздцы:
– Стой! Кто такие? По какому праву проехали в запретную зону?
Алексей Николаевич сунул ему полтинник и сказал еще более властно:
– Спать не надо на посту!
И грозный страж тут же отступил в сторону.
Когда экипаж снова выехал на Сухумское шоссе, отстал и верховой соглядатай.
Сев в единственной мало-мальски приличной кофейне на набережной, командированные устроили совещание. Рыжего, знающего статского советника в лицо, нет. Можно ходить по Гудаутам и окрестностям свободно. Хоть парой, хоть по отдельности. Самое интересное место – устье Мюссеры с бухтой. Однако как туда попасть? Шпионы руками русского военного начальства проход в бухту запретили.
– Надо сперва осесть в городишке, – рассудил шеф. – Прописаться, завести знакомства среди темного элемента. Мы же с тобой жулики. И должны войти в здешнее общество жуликов. Вот тогда и спросим у них, где тут подходящее место для тайного лагеря. Нам нравится бухта под мысом Пицунда – как туда попасть? Они ответят: никак. Мы: а почему?..
– Они: а там база германских подлодок, – в тон шефу ответил помощник.
Оба посмеялись, потом Азвестопуло продолжил нить рассуждений:
– Да, к жуликам пора явиться. Третий день пошел, так война кончится, а мы все будем обнюхивать Гудауты с окрестностями… Пускай агент Двадцатый сделает нам доклад о здешних темных людях. Кто чем занят, на какой крючок его ловить, как быстрее с ними сблизиться. Вы как-никак фигура: сам Говоров-Кляузин почтил своим визитом тутошнюю дыру.
Так и порешили. В темноте Василий Павлович пришел к сыщикам в номер и рассказал, что пропажа атамана взбудоражила уголовных. Шестеро осиротелых бандюганов облазили все окрестности и окончательно растерялись. Старший из них по кличке Маноез велел своим лечь на дно до прояснения ситуации.
– Как его зовут? – перебил агента Сергей. – Майонез, наверное. Соус есть такой.
– Соус есть, в честь него дурака и назвали, но именно что Маноез. Есаулом состоит при Рыжем. Но я продолжу. Среди ребят сейчас недоумение, переходящее в уныние. Можно их всех переловить и туда же в Сухум законопатить на отсидку.
– Василий Павлович, а зачем нам это делать? – не согласился шеф. – Шпионы насторожатся, пришлют новых соглядатаев. Пусть старые фланируют, нам они не опасны. Вы лучше скажите, как в городе обстоят дела с мошенниками? Мы же с Сергеем Маноловичем махеры первый сорт! Приехали сюда деньги чеканить за счет дезертиров. С кем нам вступить в сделку, подскажите.
Нетленный потер лоб:
– Махеры? Дельцы-удальцы? Вы спекулянтов имеете в виду? Сейчас они на первом плане.
– Спекулянты пробраться в бухту Мюссеры не помогут. Помогут контрабандисты.
– Эти? Хм. Есть такие и у нас в Гудауте. Как ни странно, русские.
– Почему странно? Потому, что не греки? – догадался Сергей.
– Именно так. По всему берегу или греки, или абхазцы. Армяне иногда только. А здесь собралась, можно сказать, особенная шайка. Человек до десяти, всех и не сосчитать. Кстати, среди них есть и такие, кто прячется от призыва.
– Вот они нам и нужны, – вдохновился коллежский асессор. – На какой козе к ним лучше подъехать?
Но в этот раз Нетленный только развел руками:
– Вижу их в кофейне Мунтяна, пьют ребята крепко. Главный у них Терентий Арбуз – такая у него настоящая фамилия. Военный моряк, лишился кисти левой руки, уволен вчистую. Собрал ватагу и гоняет теперь аж в Турцию! Две фелюги у них.
– Что возит?
– Шелковые ткани, слышно. И сабзу[58], шепталы[59], рис, кофе, спирт, много и табаку. Еще сукно – его же теперь в России не купишь.
Действительно, военное командование забрало все сукно для нужд армии, запретив его оборот среди населения.
– Как же их фелюги прорываются сквозь наши блокадные миноносцы? – удивился Лыков.
– Говорят, он со своими товарищами, моряками, договаривается. Платит им спиртом, они и пропускают.
– Пусть торгует, черт с ним, – решил Лыков. – Как нам познакомиться с Арбузом?
– Не знаю, Алексей Николаевич, – честно ответил агент. – Сам я с ним не якшаюсь и даже общих приятелей не имею. Может, через Фиму Гробокопателя?
– Это что еще за фигура?
Нетленный оживился:
– Фигура, как вы сейчас про себя сказали, первый сорт. Мыловар со всеми, кто может быть ему выгоден. И со спекулянтами, и с контрабандистами. Краденое скупает. Моему хозяину справку достал, что у него болезнь диабета и в армию ему никак нельзя. За пятьсот рублей!
– Он нам дорогу перебежит, мы сами такие справки выдаем, – возмутился Азвестопуло.
– Познакомимся, а потом скормим его Нищенкову, – постановил Лыков.
– Кто это? – полюбопытствовал Двадцатый.
Алексей Николаевич не стал скрывать:
– Начальник контрразведки штаба Черноморского флота. Помогает нам в операции.
– Ага. Значит, так, – Василий Павлович многозначительно поднял палец. – Завести знакомство с Фимой проще простого. Надо лишь показать, что у вас имеются деньги. Большие средства! Потом Гробокопатель выведет на контрабандистов. Если это будет ему выгодно.
– Гробокопатель – это кличка? Он могилы прежде копал?
– Нет, фамилия такая. В паспорте стоит. Тут много странных фамилий: Арбуз, Гробокопатель…
– …Нетленный, – поддел агента Азвестопуло.
– И я в том числе. Батюшка мой дьячком был, вот и досталась…
Сыщики отпустили Двадцатого домой и сами вскоре легли спать. Утром вышли на прогулку, как вдруг Лыков снова переменился в лице и сунулся в ближайшую лавку.
– Что? – шепотом спросил у него помощник.
– Ражий Рыжий идет по улице.
– Обламон, мать его так! Говорил же: надо его шлепнуть!
– Сергей! – повысил голос шеф, но оглянулся на слушающего их разговор лавочника и промолчал.
Азвестопуло выждал минуту, высунулся на улицу и махнул начальнику рукой:
– Можно!
Они вернулись в номера, и шеф устроил греку головомойку:
– Ты чего о себе возомнил?! Чиновник полиции, а ведешь себя, как разбойник с большой дороги. Шлепнуть хочется… Это значит убить. Убить человека!
– Не человека, а бандита, – сварливо возразил коллежский асессор.
– Молчать! Ты не Господь Бог и даже не судья.
– Сами-то!
– Я казнил убийц, – Лыков заговорил сурово, сжав кулаки. – И ты меня с собой не меряй. Я весь в грехах, еще с войны, мне гореть в аду. А ты молодой. Не губи душу, жалей людей, они не хуже нас с тобой. Тот же Рыжий, по словам тех, кого он грабил, вел себя вежливо. И своим хамить не давал. Ну врезал по уху тому, кто противился, и все…
Они надолго замолчали. Выпили коньяку, по-прежнему не говоря ни слова. Наконец Азвестопуло сказал:
– Что делать будем?
– Отдадим его военным морякам.
– Это как?
Алексей Николаевич напомнил:
– Ражий Рыжий по вторникам ездит в Гагры, с отчетом. Сейчас ему тем более надо явиться к начальству, рассказать о случившемся с ним приключении. Видимо, он сумел сбежать от жандармов. Вторник завтра. Мы с тобой эвакуируемся в Гагры сегодня. Там отыскиваем агента кэ-рэ-о по кличке Папаша, рассказываем ему ситуацию. И с его помощью перехватываем атамана. Хорошо бы выяснить, к кому он ходит на доклад… Бьем по голове второй раз и грузим на миноносец. Пусть парня посадят в Новороссийскую цинтовку, а может, и в Севастопольскую. Нам все равно, лишь бы подальше отсюда.
Коллежский асессор отправился искать экипаж, а статский советник от скуки забрел в гостиничную библиотеку. Газеты он все уже перечитал и рассчитывал скрасить время за чтением хорошей книги. Однако выбор в номерах оказался своеобразным. На полке стояли всего пять томов. Алексей Николаевич взял первый и прочитал: «Пороки молодости, сочинение доктора Ф. Гирша. Хранитель здоровья и вечный путь к избавлению от вредных последствий половых погрешностей и чрезвычайной растраты жизненных соков. Полное излечение онанизма». Вторым шел самоучитель гипнотизма по Флауэру и Тарханову. Третьим – сочинение Фон-Маргулиса «Как предупредить беременность». Далее стоял упитанный том «Как нажить деньги и стать энергичным». На обложке указывалось, что это второе издание и разошлось уже более миллиона экземпляров. Ай да Маргулис… Чистый бизнес, как говорят англичане; никакого обмана. Последним оказалось руководство доктора Лори «Как увеличить и укрепить женский бюст».
Азвестопуло с трудом отыскал возницу до Гагр. Добраться туда из Гудаут было два способа. От конно-почтовой разгонной станции Сухума ходили омнибусы на резиновом ходу, с перепряжкой на каждой промежуточной станции. Таких на пути в Гагры было две: Черная Речка и Бзыбь. Дорога занимала восемь часов, с пассажиров взимали за проезд полтора рубля. Другие омнибусы отправлялись прямо из Гудаут, они были на железном ходу и достигали Гагр за десять часов; билет стоил рубль. Но по своим соображениям сыщики не хотели ехать в общем экипаже. Сергей нанял владельца нового мотора, единственного в городе исполнявшего роль такси. Выехали на другой день рано утром. До Гагр было шестьдесят пять верст. Лихач покрыл их за два часа и слупил с пассажиров целый червонец.
Питерцы второй раз оказались в Гаграх, и опять инкогнито. Разгуливать по улицам вновь не пришлось. Как раз наступило время обеда. Азвестопуло проследил, как бухгалтер конторы Российского транспортного и страхового общества запер комнату и отправился в ближайшую кофейню. Приметы совпадали: лысина, седой клинышек в бородке с левой стороны.
Сыщики дали агенту расположиться за отдельным столиком, потом подошли и попросили принять их в компанию, поскольку нуждались в совете местного сведущего человека. Хотят купить участок земли в хорошем месте, а где именно, не знают.
Отец шестерых детей и секретный агент КРО штаба Черноморского флота как будто догадался, что туристы не просто так подсели за его столик. Насчет земли Осип Желудкин сразу посоветовал ехать в Сухум, в дачную колонию «Агудзера». Тропический парк, лечебный виноград сорта шасла, двести семнадцать солнечных дней в году. Колония продает участки по шестьсот квадратных саженей при цене четыре с полтиной за сажень. Правда, война сейчас разогнала всех курортников. Но она когда-нибудь кончится, отдыхающие вернутся. А купить лучше сейчас, пока дешево.
Бухгалтер высказал свое мнение и со значением посмотрел на незнакомцев. Азвестопуло не стал тянуть резину:
– А вы видели комическую картину «Остался с носом, но без зубов»?
– Да, но мне больше нравится «Глупышкин боится цепеллинов». Вот умора так умора!
Все трое сразу заулыбались. Лыков сказал:
– Здравствуйте, Осип Вавилович. Да, мы те, о ком вам говорил Нищенков.
– Лыков и Азвестопуло? Добро пожаловать к нам в Гагры. Приехали изучить обстановку?
– Нет, все сложнее. Нам нужно связаться с военными моряками. Надеемся на вас.
И статский советник рассказал о проблеме с беглым арестантом по кличке Ражий Рыжий.
Осведомитель сразу сообразил:
– У меня есть связь со стационаром, это тральщик «Т–63», он базируется на военной гавани Гагр. Можно доставить вашего разбойника туда.
– Отличная новость. Вы не могли бы сейчас же заняться этим вопросом? Мы выследим шпиона… если, конечно, получится. Он должен приехать сегодня с докладом начальству. Хорошо бы перехватить его, когда сойдет с омнибуса, и проследить.
Агент Папаша глянул на часы:
– Омнибус из Сухума прибывает через два часа. Где мне вас найти?
– Сергей Манолович будет выслеживать Веревкина, а я вынужден прятаться от него. Укроюсь во «Временной гостинце» под фамилией Кляузин.
– Кляузин… – повторил агент и встал: – Пойду на тральщик. В восемь вечера ждите меня в номере, господа.
Лыков спрятался во «Временной», досадуя на беглеца. Из-за него сыщик уже который день прогуливал службу… А у Азвестопуло все получилось как нельзя лучше. Он сел на хвост Рыжему и поплелся за ним следом в центр города. Тот и не думал проверяться – видимо, атаману и в голову не приходило, что за ним могут следить.
Рыжий привел сыщика, как и следовало ожидать, во дворец принца Ольденбургского! И пробыл внутри целый час. Сергею не удалось узнать, с кем встречался «комендант Гудаут». Зайти во дворец он поостерегся и просто фланировал поблизости. Коллежский асессор сразу заметил, что у входа, под навесом, сидели двое и пристально наблюдали за посетителями. Ражему Рыжему они по-свойски пожали руку. А потом один из охранников поднялся и отправился на обход, заглядывая в лица всем гуляющим вблизи дворца. Сыщику пришлось спуститься вниз и высматривать Веревкина оттуда, с большого расстояния.
Когда наконец Ражий Рыжий оказался на набережной, вид у него был озадаченный. Видимо, куратор спросил, кто пытался увезти его из города, но ответа на это у налетчика не было.
Лениво вышагивая по длинной набережной, шпион (или пособник шпионов, это еще надо было выяснять) явился в ту же «Временную гостиницу» и снял самый дешевый из номеров на первом этаже.
Дислокация Рыжего создавала для питерцев новую проблему. Если бы он спрятался где-нибудь на частной даче, можно было бы выкрасть негодяя с помощью матросов. Но сюда парней в тельняшках не пришлешь. Место людное, полно номерантов. Аресты даже контрразведка обязана проводить силами местной полиции. А что сказать полицмейстеру? Кого выдать: Папашу или Лыкова с Азвестопуло?
Вечером к сыщикам пришел Желудкин и сообщил, что флот готов прийти им на помощь. Три матроса, которые покрепче, будут ровно в полночь стоять на пустыре, что разделяет Старые и Новые Гагры. Освед приведет их, куда прикажут сыщики.
Стали думать, как выманить жертву из гостиницы, и придумали.
Рыжий сидел на веранде ресторана и боролся с четушкой[60], когда к нему подошел незнакомый грек и сказал:
– Веревкин, собирайся. Тебя срочно кличут во дворец.
– Зачем еще? – обиделся налетчик. – Я уж был там сегодня. Дайте водки спокойно попить!
– Мое дело маленькое – передать, – отрезал посыльный. – Шевели гамашами, пролетка ждет. В дороге допьешь.
Рыжий с бутылкой в руке зашел за угол – и попал в крепкие руки моряков.
Ближайший омнибус на Гудауты отъезжал в семь утра. Сыщики полночи провели в обществе Желудкина. Тот описал обстановку в Гаграх. Город был значимый: лучший курорт на побережье в смысле удобств. Самый дорогой и самый аристократический. Принц, как основатель Новых Гагр и вообще покровитель здешней местности, вложил в ее развитие немало личных средств. Да еще казна потратила миллион на осушение малярийных болот и тратила до войны еще по сто тысяч в год на поддержание ирригационных сооружений.
Получился чудесный миниатюрный городок с набережной длиной в три версты, двумя комфортабельными гостиницами, громадным парком, чистыми улицами. Лето как в Ницце! А за зиму снег выпадает пять-шесть раз и сразу тает. В Гагры официально запрещалось приезжать для излечения туберкулезным больным. Новый водопровод доходил до самых окраин. Еще запрещалось плевать где бы то ни было! Для любителей этого дела всюду были расставлены плевательницы, и городовые следили, чтобы публика пользовалась только ими.
Ольденбургский, здешний царь и бог, вел себя соответственно. Но сейчас он по большей части пропадал на фронтах, разъезжая в собственном эшелоне и давая взбучку нерадивым медикам. В его отсутствие расплодились госпитали для раненых и увечных воинов, исключительно из числа офицеров. Госпитали заняли оба дворца: главный, самого принца, что на горе над ущельем реки Жоэквары, и второй, принцессы Евгении Максимилиановны Ольденбургской. Ее дворец, меньше и скромнее, чем у мужа, примыкал к знаменитому ресторану «Гагрипш». Молва утверждала, что и ресторан, и дворец были привезены с Парижской всемирной выставки и собраны здесь заново. Сама принцесса была парализована и в мирное время перемещалась по городу в трехколесном инвалидном кресле, запряженном белой ослицей, которую водил в поводу казак. Во время войны она перебралась в столицу.
Осип Вавилович сообщил, что после встречи его начальника с сыщиками Нищенков поручил ему взять под особое наблюдение дворец Ольденбургского и его обитателей. Напрямую заниматься таким тонким вопросом контрразведка не могла. Как-никак, хозяин дворца – генерал-адъютант и член Государственного совета. А его единственный сын Петр женат на сестре государя. Кроме того, денег для наблюдения кот наплакал…
На этом месте Лыков развязал мошну и вручил агенту сразу 75 рублей – на три месяца вперед. А потом добавил четвертной для оплаты услуг вторичной агентуры.
– Продолжайте, Осип Вавилович. Что вам удалось узнать? Есть во дворце и вокруг него подозрительные в смысле шпионажа личности?
– Есть, – ответил тот, убирая деньги в бумажник. – И даже не одна.
Первым Желудкин назвал уже упоминавшегося бароном Таубе графа Зарнекау. Полковник лейб-гвардии Конного полка, который сейчас истекает кровью в белорусских болотах. Люди гибнут там каждый день. Барон Врангель прославил полк своей безумной атакой на германский артиллерийский взвод, который защищали пулеметы; почти все офицеры тогда погибли. А этот павлин лечит неведомо какие болезни – в объятиях немки!
Вторым в списке подозреваемых шел вольноопределяющийся Туземной дивизии Норманн. Молодой человек лечился от кокаиновой зависимости в санатории доктора Монса. Сам эскулап тоже был не промах. Модный специалист по нервным болезням принял приглашение городской управы и создал госпиталь для офицеров, расположившийся в здании женской гимназии. Больных там ютилось вдвое меньше, чем обслуживающего персонала. Сочные девки в костюмах медсестер составили в госпитале фактически публичный дом. Раненые попадали туда с большим разбором. Всех их принимали во дворце принца как своих.
И наконец главным, на кого падало подозрение в шпионстве, Желудкин назвал управляющего дворцом камергера Кнопфмиллера. Чистокровный михель, надменный с русскими, угодливый с носителями тевтонских фамилий, особенно если к ним прилагался титул. Управляющий окружил внутреннюю жизнь порученного ему дворцового хозяйства завесой тайны. Всюду стояла охрана. В апартаментах происходила какая-то потаенная жизнь. Приезжали неизвестные люди и долго квартировали на всем готовом. При этом в полиции они не прописывались, хотя правила этого требовали. Ни полицмейстер, ни военный комендант не смели указать камергеру на его вольности.
– Какие-то конкретные улики удалось найти? – задал вопрос Лыков.
– Нет, ваше высокородие. Весь город убежден, что замок на Сигнальной горе – шпионское гнездо. Но это только разговоры. Доказательств никаких.
– Завербовать кого-либо из обслуги не пробовали?
– А на какие, извините, шиши? Даже тех средств, что вы мне только что вручили, не хватит. Там народ балованный, за трешницу не продастся.
– Хорошо, – переменил тему Алексей Николаевич. – Про базу германских подводных лодок за мысом Пицунда что-нибудь слышали?
– Опять только разговоры, – открестился агент Папаша. – Те места скорее видать из ваших Гудаут, чем отсюда. Люди действительно говорят, что в бухте Мюссеры имеют германцы то ли базу, то ли складочное место. Лодки туда будто бы заходят по ночам. Окрест бухты ходить-бродить никому не дозволяется.
– Это мы уже слышали, а нет ли чего поновее?
– Нету, – развел руками Папаша. – Однако позвольте предложить вам мысль.
– Позволяю. Что вы надумали?
– На самом мысе, как известно, расположен монастырь… Там был в древности храм Андрея Первозванного, в нем происходило первое крещение абхазцев. Потом магометанцы выжили оттуда православную веру. Пятьдесят лет назад собор заново освятили, уже как Успенья Богородицы. Среди монахов пользуется особой известностью отец Николай.
– Ну? – стал догадываться Лыков.
– Старик еще в крепком уме и видит все, что происходит вокруг мыса. Вам надобно его расспросить.
Сыщики обсудили предложение и отвергли его. Зачем втягивать в секретные дела божьего человека? На том же мысе стоит маяк, а в нем военная команда. Они тоже глазастые, кроме того, имеют телеграф. Вот им и прикажут секретным шифром начать наблюдение за устьем Мюссеры.
Пора было расставаться. Уже уходя, Желудкин вдруг вспомнил:
– Третьего дня в богатырских хатах в пяти верстах вверх по течению Жоэквары туристы нашли тайник.
– Что за богатырские хаты? – удивился Азвестопуло. – У вас тут богатыри водятся? Илья Муромец с Алешей Поповичем?
– Так в наших краях называют древние дольмены. Их немало по эту сторону Кавказского хребта.
– Понятно. И что лежало в тайнике?
– Два ящика патронов и дюжина винтовок «арасаки».
Новость была любопытная. Здешнему черкесскому населению запрещалось иметь винтовки. А тут можно пехотное отделение вооружить…
– Кто занимается находкой?
– Да никто. Сообщили военному коменданту Гагр полковнику Скалону. А он к долгу службы без огня. Послал казаков забрать оружие, отстучал телеграмму в Тифлис. И все.
Лыков повернулся к помощнику:
– Думаю, это предназначалось в горы, в те тайные лагеря повстанцев, о которых нам говорил Нищенков.
– Вполне возможно, – ответил Сергей. – Значит, коммуникация от побережья в предгорные урочища действительно существует.
Папаша поддержал:
– Вокруг мыса Пицунда – старинные священные рощи абхазцев. Они туда никого чужого не пускают. В тех рощах и не такое можно найти…
И ушел, стараясь не шуметь в гостиничном коридоре.
Примечания
47 Выражение из уголовного жаргона, означающее человека, которому тюрьма – что дом родной.
48 Имеется в виду губернатор Черноморской губернии.
49 См. книги «Кубанский огонь» и «Взаперти».
50 Махер – мутный делец.
51 См. книгу «Хроники сыска», рассказ «Злые люди».
52 То есть имел скотобойню.
53 Каныга – содержание желудка жвачных животных, непереваренный корм.
54 Горчишники – хулиганы.
55 Дергач – налетчик (жарг.).
56 Кайзерлихмарине – военно-морской флот Германской империи.
57 «Чемоданы» – артиллерийские снаряды больших калибров.
58 Кишмиш.
59 Курага.
60 Четушка – 1/50 ведра или 246 миллилитров.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
