В Советском Союзе хватало женщин с характером и волей. Но лишь одна из них держала в руках ту самую, настоящую власть — не формальную, а ту, что решает судьбы культуры. Екатерина Фурцева.
На фото: кадр из семейного архива. Исходно черно-белый, сегодня — словно ожившая история.
Представьте себе масштаб: один ее звонок — и в Москву везут «Мону Лизу», джазовые звезды из Америки прорывают «железный занавес», а мир получает конкурс Чайковского. Но тот же самый звонок мог мгновенно задушить спектакль, стереть с афиш имя неугодного певца или вычеркнуть актера из профессии.
Высоцкий, Быков, Ростропович, Пастернак — каждый из них так или иначе попал под тяжелую руку этой женщины. Для культуры 60–70-х она была если не богом, то уж точно главным цензором, министром, членом Политбюро и единственной дамой на самом верху партийной пирамиды.
Но у власти есть одна странная, почти мистическая черта: она великолепно справляется со страной, но чаще всего оказывается абсолютно беспомощной перед собственным домом.
Пока Фурцева управляла искусством огромной державы, рядом с ней рос человек, который знал её совсем иной. Не железной. Не всесильной. А вечно пропадающей на работе матерью, которой вечно некогда.
Этого человека звали Светлана Фурцева.
Современная реконструкция фото.
Дочь той самой женщины, перед которой дрожали номенклатурные чиновники. Ирония судьбы: жизнь Светланы вышла куда менее парадной и блестящей, чем карьера матери. Зато по накалу страстей и глубине драмы она ничуть не уступала.
Детство под грохот войны и взгляд бабушки
Июль 1942-го. Куйбышев (сегодня — Самара), куда эвакуировали столицу. Здесь, в относительной тишине вдали от фронтовой каши, Екатерина Фурцева родила дочь.
Отец, летчик Петр Битков, воевал. Ждали его с победой. Дождались — и, как оказалось, зря. В свой отпуск он объявил: нашел другую. В семью не вернется.
Мать с дочкой уехали в Москву. Екатерина ушла с головой в партийную карьеру, и главной для Светланы стала бабушка — Матрена Николаевна. Женщина суровая, прошедшая вдовство еще в Первую мировую, поднявшая двоих детей в одиночку. Ее педагогический метод был прост, как арифметика: характер куется лишениями, а сантименты — баловство.
Если внучка не хотела учить языки или заниматься музыкой (а бабушка считала это обязательным), в ход шла обычная бельевая веревка. Без жестокости, по-рабоче-крестьянски: саму Матрену Николаевну так же воспитывали. Светлана потом вспоминала это с горькой усмешкой — грубо, да, но результат, что ни говори, был.
Самым страшным наказанием для девочки был «Артек». Для большинства советских детей — райский лагерь, мечта. Для Светланы — ссылка. Режим, коллектив, принудительная радость, отсутствие угла, где можно побыть одной. Вместо материнского тепла — идеальная пионерская утопия.
«Железная леди» и холодный дом
Екатерину Фурцеву называли «железной леди» не за красивые глаза. Бывшая ткачиха, она лично объезжала стройки, гоняла директоров заводов и не терпела возражений. При ней в Москву привезли «Джоконду» — договаривалась лично. Пробила конкурс Чайковского, убедив Хрущева, что это необходимо. Подарила СССР джаз Бенни Гудмена, Дюка Эллингтона и театр «Ла Скала».
Но у той же самой медали была изнанка: она объявила войну «Битлз» (растлевают, мол, молодежь), выдавила из страны Ростроповича с Вишневской за то, что приютили Солженицына, и вела черные списки артистов. Лариса Лужина поплатилась карьерой за танец твист в Каннах — попала на страницы Paris Match с заголовком «Сладкая жизнь советской студентки». Фурцева, увидев снимок, устроила травлю: «неприличное поведение», «кривляние». Ролана Быкова она и вовсе назвала «уродом» и запретила спектакли с его участием.
В 1974-м ее саму уличили в строительстве дачи за госсчет. Публичное унижение, снятие с поста — и в ту же ночь смерть. Официально — сердце. Но все знали: 63-летняя женщина не выдержала позора, уйдя из жизни сама.
В доме же Фурцевых царила другая атмосфера. Когда Светлане было 14, мать вышла замуж за дипломата Николая Фирюбина. Стало еще холоднее. Отчим оказался человеком тщеславным и ревнивым к успехам жены, изменял ей открыто и требовал, чтобы она меньше работала. Светлана возненавидела его сразу: отказывалась ездить с ним на дачу, не брала подарки из загранкомандировок.
В личном дневнике Светланы есть фраза, которая дорогого стоит:
«Мы все любим маму, и бабушка, и я — любим Николая Павловича, он нас любит, и все мы вместе любим работу».
Работа здесь — главный член семьи. Самый требовательный и не терпящий конкурентов.
Балет, язва и тихий бунт
Бабушка Матрена настояла: внучка пойдет в балет. Десять лет жестких тренировок, диета, дисциплина. Итог предсказуем: в 15 лет у здорового ребенка открылась язва желудка. Тело отказалось от профессии, которую девочке навязали. Мечта о сцене рухнула, чтобы спустя годы повториться в судьбе ее дочери Марины.
Вместо балетного станка — языки и МГИМО. Светлана объездила десятки стран с матерью, к 12 годам говорила на нескольких языках. Но это была дорогая компенсация, а не свой выбор. Потом она перевелась на журфак МГУ. Тихий, но твердый отказ повторять материнский путь: не управлять, а писать, рассказывать, объяснять.
Работа в АПН (Агентство печати «Новости») подтвердила характер. Когда «железная леди» Фурцева узнала, что дочь собирается в командировку в Якутию при минус 50, она приехала лично уговаривать взять больничный. Светлана отказалась. Она могла сидеть в теплом кабинете по блату, но выбрала выдержку и самостоятельность. Позже ушла в науку, 14 лет проработала в Институте истории искусств — тихая, независимая жизнь в тени громкой материнской славы.
Замужество как политический акт и настоящая любовь
Свадьба Светланы была событием государственного масштаба: за сына члена Политбюро Фрола Козлова. За столом сидели Хрущев и Брежнев. Мать поначалу одобрила союз — блестящая партия. Но быстро поняла ошибку: молодые были чужими друг другу. В 1963-м Светлана, веся 46 килограммов, родила дочь Марину. Когда она пришла к матери с просьбой разрешить аборт, понимая, что брак разваливается, Фурцева сказала категорическое «нет». Светлана подчинилась. С мужем разошлась вскоре после родов.
А потом случился тот самый выбор. В редакции она встретила Игоря Кочнова — старше на 12 лет, несвободного. Три года тайных отношений. Разводы, осуждение окружающих, ультиматум матери: или он, или я. Светлана выбрала Кочнова. Пожалуй, единственный раз в жизни она поставила свое счастье выше всего. И, кажется, не прогадала: брак оказался счастливым. Но в 1988-м Кочнов умер от инфаркта. Ему было 55.
Замкнутый круг и испанский след
Дочь Марина словно повторила судьбу матери: балет, диета, нагрузки — и тот же диагноз «язва», перечеркнувший карьеру. Второе поколение Фурцевых теряло сцену из-за одного и того же недуга. Марина уехала в Испанию, преподает там балет в школе. Ее дочь, правнучка Екатерины Фурцевой, тоже живет в Испании.
В последние годы жизни Светлана, наконец, обратилась к тому, от чего долго бежала: к памяти матери. Основала фонд ее имени, добилась установки мемориальной доски на Тверской, 9, назвала библиотеку в честь Фурцевой. Начала работать над документальным фильмом к 95-летию.
Не успела.
В октябре 2005-го Светлана Фурцева умерла от онкологии. Ей было 63 года. Ровно столько же, сколько и ее матери.
Послесловие. О цензуре, вкусе и «дичи»
В комментариях меня спросили: как я отношусь к цензуре в культуре? Вопрос, знаете ли, не из простых. Я отвечу.
На мой взгляд, культурная цензура (не политическая, а именно та, где включается фильтр «что такое хорошо и что такое плохо») — штука необходимая. Я убежден, что пропускать продукт к массовому зрителю должны эксперты. Люди с опытом, вкусом и пониманием традиции. В СССР с этим было строго, и, как мне кажется, именно поэтому на экраны не пролезала откровенная халтура.
Сегодня же предлагают две альтернативы, и обе, скажем честно, с изъяном.
Первый вариант: «Пусть решает аудитория». Дескать, что берет кассу, то и есть культура. Практика показывает: аудитория в массе своей выбирает примитив. Возьмем современный стендап. Отданный на откуп рейтингам, он скатывается в шутки ниже пояса. Сравните это с Жванецким — слушаешь и язык обогащаешь, и смеешься.
Второй вариант: «Отдадим всё на откуп творцам». Тоже лукавство. Творцы — народ разный. И большинство из них — конъюнктурщики. Они пойдут за толпой, за деньгами. Настоящих художников, которые делают сложное искусство, окажутся единицы. Пробиться сквозь поток «помоев» им будет нереально.
Задача эксперта (того самого цензора со вкусом) — вытягивать таких авторов наверх. Создавать для них условия, чтобы аудитория могла их увидеть.
Мой прадед, Александр Дементьев, работал заместителем Твардовского в «Новом мире». В его ведении была как раз литературная цензура: имеет ли текст художественную ценность. Специалист он был тонкий — специализировался на пушкинской эпохе. И вместе с Твардовским они ходили к Хрущеву, доказывали, что печатать нужно тех, кто подозрителен власти. Их работа дала нам Фазиля Искандера, Войновича, Платонова, Пастернака.
Конечно, бывают исключения. Серебряный век — удивительный феномен, когда и творцы, и публика вдруг одновременно потянулись к изысканным формам. Но это, скорее, аномалия, попавшая на благодатную почву классического образования. А так, без строгого отбора, увы, неизбежно торжествует «дичь».