Предыдущая часть тут:
Внутри было всё как в настоящем театре: ряды кресел с красной обивкой, высокая сцена, тяжелые опущенные портьеры с золотой бахромой и кисточками. Свободных мест было примерно половина, остальные кресла были заняты.
В полумраке помещения Алёша не мог хорошо разглядеть зрителей, но они показались ему странными: сидели тихо с прямыми спинами, не двигались, смотрели в одну точку – на сцену. Конферансье неслышно сопровождал Алёшу, и указал ему на пустое кресло посередине зала. Он на мгновение увидел лицо распорядителя, и ему показалось, что вместо глаз у него зияют пустые чёрные дыры. Он хотел было выбежать, но мужчина загородил собой проход и рукой указал на кресло.
Алёша шмыгнул носом, повиновался, полез на место, извиняясь перед зрителями, через которых пробирался. Те ему не отвечали, лишь механически поворачивали головы в его сторону. Это тоже были дети, возрастом, насколько Алёша мог судить, от 10 до 16 лет. Руки их лежали на коленях, и Ватрушка различил безобразные, начавшие гнить раны в центре ладоней.
– Что с вами? – спросил он, нагнувшись к одной девочке, но та лишь широко и страшно растянула в улыбке синие губы.
Глаза её были тусклые, подёрнутые белёсой пеленой, Алёша снова рванулся было к выходу, но девчонка вдруг тяжело поднялась с места и полностью перегородила собой проход. Алёша метнулся в другую сторону и даже успел перескочить через кажущегося неживым паренька, но тот цепко поймал его за руку. Пальцы мальчика были обжигающе холодны, он впивался ими глубоко в кожу и с силой усадил Ватрушку на место.
Сцену осветили прожекторы. Зрители подняли руки и захлопали в ладоши. Хлопали чётко и слаженно, как будто ими кто-то дирижировал. Занавес стал подниматься, и на сцене появились декорации: небольшая комнатка с односпальной аккуратно заправленной лоскутным одеялом кроватью и взбитой перьевой подушкой в белой наволочке. В изножье небольшой стол, на нём – старомодная лампа и стопки церковных книг. Возле стола стоит советский стул с продавленным сидением, на нём – вязанный крючком круглый коврик. В углу висит полка, на ней несколько икон, давно засохшие веточки вербы, мерцает пламенем лампада. Над кроватью несколько портретов в неровных деревянных рамах. Эти снимки Алёше хорошо знакомы – бабушкина мама и погибший ещё в молодости её муж, которому она всю жизнь зачем-то хранила верность.
Комната бабушки была воспроизведена с максимальной точностью. Сверху из темноты появились актёры, их как будто спустили оттуда, и заняли места на сцене. Они были настоящими людьми, подростками, но от рук, ног и головы тянулись крепкие нити, за которые кто-то большой и невидимый, казалось, ими управлял.
Сцена была ярко освещена, и Алёша видел, как нити насквозь пронизывают ладони, а из ран сочится кровь, пропитывает верёвки и капает на пол. Глаза актёров были безумны, но невидимый кукловод руководил ими умело и талантливо.
Одна из кукол вошла в комнату, перекрестилась на красный угол, включила настольную лампу. Уютный желтый свет разлился по сцене, а кукла вдруг превратилась в Алёшину бабушку. Точнее, она была его прабабкой. Она села за стол и стала читать, бубня очередной акафист, а кукла, изображающая самого Алёшу, недовольно захлопнула дверь в комнату, мол, мешает.
Бабушка молилась, пекла пироги, распускала и перевязывала какие-то вещи, Алёша кушал, грубил, просил денег на «погулять с друзьями». Бабушка открывала старый потёртый кошелёк и доставала оттуда монеты, протягивала их внуку, и тот, брезгливо морщась, всё же брал их, понимая, что этих денег ему едва ли хватит на бутылку газировки.
Настоящий Алёша, сидящий в зале, сначала смотрел на сцену, как завороженный, он как будто наблюдал за своей жизнью снаружи. Очень скоро ему стало невыносимо смотреть на это, он всхлипывал, опускал глаза, но затем снова поднимал их.
Вот бабушка, уже совсем старенькая, и Алёша совсем другой – по-хозяйски заботливый. Ставит перед ней переваренную вермишель и разминает подгоревшую покупную котлету. Пытается кормить её, но бабушка ест совсем мало. А потом она смотрит на него и спрашивает, кто он и что ему надо. Ещё несколько сцен следуют одна за одной: женщина ставит на газовую конфорку электрический чайник и включает под ним огонь. Гладит занавеску и забывает горячий утюг прямо на ткани…
Уходя из дома, Алёша запирает её в комнате. Бабушка, плохо соображая, что делает, долбится в дверь, зовёт на помощь, пытается открыть окно. Однажды ей это удаётся, и она, перевешиваясь с подоконника на улицу, просит прохожих вызвать полицию. Возвращавшийся домой Алёша слышит её крики и пытается успокоить, объясняет собравшейся публике, что это его бабушка и она маленько «того». Алёша сильно рискует, ведь бабушка его единственный опекун…
Он скрывает её состояние. Грубо, как умеет, заколачивает окна со старыми деревянными рамами. Плачет, привязывая старушку к батарее. Она сопротивляется, он злится, толкает её, угрожает, что, если она будет кричать, засунет в рот кляп. Затем он обнимает её, гладит по плечу, бормочет, что иначе нельзя, оставляет ей на полу одеяло, подушку, чашку с чаем, бутылку с водой, пару конфет, пряники, бутерброды, её книги.
– Прекратите! – Алёша вскочил с места и закричал. – Я не хочу на это смотреть! Это дурацкий спектакль! И вообще, всё было не так. Я делал это для её пользы!
Остальные зрители одновременно повернули к нему головы, приложили палец к губам и просвистели:
– Тсссс!
– Я любил её! – простонал Алёша, опускаясь на место. – Просто не справлялся. Она страдала деменцией, ей было не помочь, я старался, как мог!
– Тсссс! – звук окутал его со всех сторон, Ватрушка зажал уши руками, скрючился в кресле, уткнулся лицом в колени.
– Я не хотел в интернат! – выдавил он.
Финальная сцена – бабушка поскальзывается на только что вымытом ею же полу, мокро, не отжатой тряпкой. Она падает и кричит от боли. Звуков куклы не издают, представление происходит в тишине, но по выражению лица видно, что она страдает. Алёша выбегает в коридор, пытается её поднять, но встать бабушка не может. Он тащит её на постель, бабушка стонет, как будто просит оставить её в покое, он замечает, что она обмочилась – по штанинам старых синих трико растекается лужа. Он ловит себя на том, что не испытывает ни брезгливости, ни жалости, разве что какую-то досаду, опускает её на мокрый пол, садится рядом и думает.
Если он сейчас вызовет скорую, бабушку увезут в больницу. Помимо травмы (Алёша понимает, что случилось что-то серьёзное), станет ясно, что с головой у неё не всё в порядке.
Размышляет долго, не торопясь, почти не обращает внимание на бабушку, которая пытается куда-то ползти на ходу стягивая с себя мокрые штаны. Он было решает оставить всё так, как есть, но тут же, не давая себе времени, берёт телефон и вызывает медиков.
А потом читает ей псалмы в больнице и кормит с ложки, хоть она уже совсем не узнаёт его.
Артисты встают на поклон, зал взрывается дружными овациями. Зрители хлопают одновременно, ритмично, и Алёша начинает подчиняться этому ритму. Он тоже хлопает, звуки разносятся по залу, аплодисменты заполняют собой всю его голову, мысли теряются, пропадают, ладони пронизывает дикая боль, но Алёша продолжает хлопать даже тогда, когда по предплечьям начинает течь липкая пахнущая железом кровь.
Занавес опускается. Представление окончено.
.
Следующая часть тут: