Первая командировка осталась позади. Материалы смонтированы, сюжеты вышли в эфир, коллеги хлопали по плечу, а мама всё ещё иногда звонила и спрашивала, не собираюсь ли я снова «туда». Я врал: «Нет, мам, работа в городе».
Но сам знал: вернусь.
Спустя полтора месяца, когда отпущенные телекомпанией средства на новые командировки снова появились в смете, я подошёл к оператору — на этот раз другому, потому что Костя Вяликов ушёл в другой проект. Мы с ним быстро нашли общий язык. Веселый, шустрый, с хорошей камерой и горящими глазами.
Добрались до Макеевки, приняли смену, уже прошел мой знаменитый выход под Авдеевку и стало скучновато. Я предложил Леониду, оператору, разумный выход.
— Поехали, — сказал я ему. — На Запорожье.
— Туда, где опасно?
— Туда, где люди.
Он кивнул. Мы собрались за день.
Я набрал знакомый номер. Тот самый Депутат, с которым мы познакомились в прошлый раз — он тогда показывал нам дроны, знакомил с разведчиками. Трубку взял не сразу, но потом голос в динамике прозвучал приветливо:
— Журналист? Опять? Ну, приезжайте.
— Мы хотим на боевое задание в этот раз, — сказал я без обиняков. — Настоящее. Чтобы снять то, что не снимали в прошлый раз.
Он помолчал.
— Знаешь, а можно. Я обещаю: возьму вас. Но вы должны понимать — это не прогулка.
— Понимаю.
— Тогда приезжайте. Жду.
Такой же ранний выезд, как в прошлый раз. Дорога в Запорожье теперь казалась почти знакомой. Те же блокпосты, та же выжженная степь, те же разрушенные сёла, но теперь я замечал больше деталей: какой дом ещё держится, где повесили новый баннер, где солдаты вырыли дополнительную траншею.
— Страшно? — спросил оператор, когда мы въезжали в зону, где уже слышались отдалённые разрывы.
— Страшно, — ответил я честно. — Но уже не так, как в первый раз.
— А как?
— Как работа, наверное. Которая может убить.
Он не переспрашивал.
Депутат встретил нас в том же самом расположении, где мы пили чай в прошлый раз. Но обстановка изменилась. Машин стало больше, людей — меньше. На лицах добавилось усталости, но в глазах — твёрдости.
— Приехали, — сказал он, обнимая меня. — А я уж думал, вы не вернётесь.
— Вернулись.
— Вижу. — Он кивнул оператору. — Техника хорошая.
— Ну, смотри. — Он вновь повернулся ко мне. — Боевое задание — это не интервью в блиндаже. Там можно не успеть выключить камеру. Или успеть. Но не выключить.
— Я понимаю.
— Тогда быстро! Одевайте броню и прыгайте в машину!
Я посмотрел на Лёню. Тот замер с незакрытой сумкой.
— Что случилось? — спросил он.
— Боевое, — коротко ответил я. — Одевайся.
Дальше всё было как в ускоренной съёмке. Бронежилеты, которые секунду назад лежали в багажнике, вдруг стали тяжёлыми и плотными. Каски, разгрузки, аптечки — я уже знал порядок, надевал быстро, привычно.
— Слушай, — сказал он, застёгивая последнюю липучку. — А это опасно? Я думал, мы просто интервью...
— Всё нормально, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Будем снимать работу ребят. Вообще не опасно, легкая прогулка.
Я не сказал ему, что мы едем на настоящее боевое задание. Что там, куда мы направляемся, снаряды ложатся каждые десять-пятнадцать секунд. Что в прошлый раз меня туда не пустили. Что я сам толком не знаю, что нас ждёт. Я просто надеялся, что он не заметит, как дрожат мои пальцы.
Лёня кивнул, но лицо у него сделалось каменным. Он сжал камеру так, будто это было оружие.
— Всё, — сказал Депутат. — По машинам.
Нас ждал «УАЗ» в него грузились трое бойцов в полной выкладке. Никаких улыбок. Никаких «как дела». Только сосредоточенные лица, оружие, коптеры.
— Прыгайте, — кивнул депутат. И мы прыгнули.
В первый раз, когда я шёл на передовую в Авдеевке, страх был почти физическим. Он сжимал внутренности, сушил рот, заставлял каждую минуту прислушиваться к себе. Я тогда боялся не то что смерти — я боялся не справиться. Испугаться так, что подведу других.
А потом случился тот выход. Ночь, мины по краям тропы, дроны над головой. Ракеты, летящие прямо над нами, и Жаба, орущий им «Пошла!». И после этого…
После этого что-то во мне надломилось. Не сломалось — надломилось. Как пружина, которая перестала быть упругой. Страх не исчез — он перестал быть тем, что мной управляет. Он стал просто фоном. Где-то там, на задворках сознания, он по-прежнему существовал, но я больше не обращал на него внимания. Вместо этого появилось другое чувство.
Возбуждение. Радостное, почти детское.
Я ловил себя на том, что в этой поездке, когда мы выдвигались на точку, я не сжимался в комок, не перебирал в голове варианты «если что». Я, наоборот, ждал. Ждал, когда начнётся. Когда первый снаряд пролетит над головой. Когда депутат скажет: «Работаем». И это ожидание приносило не страх, а… кайф.
Адреналин. Он поднимался где-то в груди, разгонял кровь, заставлял чувствовать каждую клетку. Я вдруг понимал, что живу. Не существую — именно живу. Полной, настоящей жизнью, где нет места рутине, где каждое мгновение может стать последним — и потому становится бесконечно ценным.
Я смотрел на темнеющую степь и думал: что со мной сделала война? Сделала ли она меня смелее? Или просто лишила способности бояться по-настоящему? И хорошо это или плохо?
Но я знал: я уже там был. И вернулся. И теперь хотелось снова. Потому что только там, на грани, ты чувствуешь, что жизнь — это не кофе в пластиковом стаканчике, не пробки на дороге, не бесконечные совещания. Там, где свистит железо, жизнь — это когда ты вдохнул и ещё не выдохнул. Когда каждый шаг — твой собственный. Когда ты просто идёшь. Посередине.
И теперь я еду туда, где опасно, и чувствую радость. И это, наверное, тоже часть той самой правды, которая всегда посередине.
Машина рванула с места так, что я вцепился в дверь. Лёня прижался спиной к борту, камеру держал на коленях
Рядом сидел боец с автоматом. Все в броне. Жутко тесно.
Дорога пролегала через деревни, которые украинские ракеты стёрли с лица земли. Поля вокруг — заминированы. Было понятно, что мирная жизнь вернётся в Запорожье нескоро.
Депутат показал на чёрный остов в кустах:
— Вот, два прилёта было. Это «Град» стоял. Смотри, что осталось.
Я смотрел на искореженный металл и думал, что когда‑то эта машина стреляла. Теперь она — памятник самой себе и этой безумной войне.
Машина остановилась на краю лесополосы. Двигатель заглушили сразу, без лишнего звука. Тишина навалилась такая, что я услышал собственное сердце. Депутат, который сидел на переднем сиденье, обернулся к нам:
— На точке если начнутся прилёты — не паникуем. Слушаем того, кто будет рядом. Он скажет, куда прятаться, как себя вести. Главное — не паниковать, никуда не бежать. Многие из‑за таких случаев гибнут. Поняли?
Лёня кивнул. Я кивнул тоже.
Мы вышли из машины. Лесополоса встречала нас запахом сырой земли и горелого дерева. Наши попутчики — разведчики — моментально развернули оборудование. Мы залезли в маленький окопчик, перекрытый одним накатом брёвен, замаскированный ветками. Внутри тесно, но уютно по‑военному: планшет с картами, пульт от дрона, рация. Мы с Лёней залезли в глубь, у выхода пристроился Депутат. Вот и все. Места больше не было.
Дрон подняли сразу. Разведчик-оператор сидел на корточках, смотрел в экран. В динамиках рации — тишина.
И тут — первый удар.
Земля дрогнула, с потолка окопа посыпалась труха. Я рефлекторно пригнулся. Лёня вжал камеру в грудь.
— Проверочный, — спокойно сказал Депутат . — Ищут нас. Не дёргайтесь.
Я посмотрел на него. Он сидел, развернув планшет, и даже бровью не повёл. Только голос стал чуть жёстче, когда он заговорил по рации.
Обстрел не прекращался. Противник прочёсывал лесополосу, и с каждым новым залпом казалось, что вот‑вот доберётся до нас. Лёня снимал, я смотрел на экран дрона. Там, в сером поле, расплывались дымные пятна.
— Они всё, только кассетами работают, — объяснял Депутат, склонившись к планшету. — У них очень мало фугасных, как у нас. То есть у них всё — кассеты. Здесь вокруг только они. Нет разрывов таких, что знаешь — прилетело. Здесь просто сыпется.
Я знал, что это значит. Кассетные боеприпасы не рвутся одним мощным взрывом. Они рассыпаются десятками мелких «подарков», которые летят во все стороны. От них не спрятаться в окопе, если не угадал направление.
— Давай ещё убедимся, — сказал депутат своему напарнику, показывая на экране. — Видишь? Мы здесь. А вот они херачат. Расстояние — прямо вот.
Он чиркнул пальцем по экрану, прикинул что‑то. Второй разведчик кивнул, не отрываясь от пульта.
Мы ловили буквально на живца. Ждали выстрела по нам.
— Выход! — крикнул кто‑то.
Все пригнулись. Земля вздрогнула сильнее, с потолка посыпалось уже не трухой, а комьями. Я почувствовал, как каска чуть съехала на глаза.
— Это она, — сказал Депутат спокойно. — Это уже по нам.
И вот этим залпом враг обнаружил себя. Депутат уже вглядывался в планшет, прокручивал карту, сверял.
— Знаешь, где это? — спросил он у напарника. — Прямее получается. Тюрьма, Малая Токмачка.
Я повернулся к Лёне и начал объяснять, хотя скорее себе самому:
— Получается, они сперва на коптере определяют примерное положение. Потом в специальной программе на телефоне, на карте, смотришь, сравниваешь. И уже на ходу определяешь точные координаты того места.
Лёня кивал, но снимал не меня — он ловил руки Депутата, его палец, тычущий в экран, и голос в рации, который вдруг стал совсем другим: собранным, чётким.
— Берлога, на приёме.
— Берлога, прими «семечки» для Казбека. Как выйдет на связь, передай ему: работа вражеской артиллерии.
— Диктуй. — Он назвал координаты. — Ульяна, 13–108.
Потом отложил рацию, выдохнул. Посмотрел на меня.
— Всё. Теперь их накроют.
— А если не накроют? — спросил Лёня.
— Накроют, — твёрдо сказал Депутат. — Там наши артиллеристы не спят.
Я слушал и понимал, что это и есть та работа, ради которой мы сюда приехали. Не интервью, не красивые кадры для новостей. А вот это: сидеть в окопе, ловить прилёты, передавать координаты и ждать, когда прилетит ответка.
Разведчики тем временем не прекращали работу. Оператор сменил аккумулятор, дрон снова ушёл в небо. Депутат, пока ждали, рассказывал:
— Одна из таких задач была — группу разведки завести на передок, где противник ночью передвигается. Днём заметили, по какой тропе он ходит. Группа вышла, я их коптером контролировал полностью. Они закладку мин сделали — противопехотных. А при отступлении их заметили. Начался контакт.
Он говорил буднично, но я видел, как напряглись его пальцы на планшете.
— Парни начали оттягиваться. Задачу всё равно выполнили, отходить начали. И тут вражеские пулемётчик со снайпером на краю лесополосы появились. Я их на коптере на «трёшке» вовремя заметил. Просто начал над ними летать. Их это испугало. Они начали деревья обнимать, там… И тем самым я дал нашим парням по чистому полю отойти. Километр. А если бы не было такой машинки — как «трёшки» — коптера… Ну, парням бы в спину вышла группа противника. Возможно, последствия были бы печальные.
Пока мы сидели в окопе, прислушиваясь к очередным разрывам, Депутат вдруг нахмурился, выглянул на дорогу.
— Тихо, — сказал он шепотом. — Все замерли.
Мы замерли. Лёня убрал камеру за спину. Я прижался к стенке. Депутат поднял палец, прислушиваясь.
Сверху, из‑за бруствера, донеслось урчание двигателя. Потом голоса. Грубые, командирские.
Депутат одними губами произнёс: — Подполковник.
У меня ёкнуло. Тот самый, который в прошлый раз выставил нас с передовой на матах. Который орал, что мы тут только мешаем, и велел убираться. И вот — опять. Объезжает боевые точки с проверкой. А мы сидим в его лесополосе, в запретной зоне, куда нас категорически нельзя.
Я взглянул на Лёню. Тот побелел, вжался в землю, камеру спрятал под куртку. Депутат жестом показал: молчать, не дышать.
Голоса прошли совсем близко. Я слышал, как подполковник ругался на кого‑то из своих — то ли за плохую маскировку, то ли за то, что дрон вовремя не запустили. Потом шаги затихли. Двигатель взревел и начал удаляться.
Депутат выдохнул.
— Всё, уехал.
Мы отлепились от стенок. Лёня дрожащими руками достал камеру, проверил, не разбилась ли. Я посмотрел на Депутата:
— А если бы заметил?
— Если бы заметил, — он усмехнулся, — нам бы сейчас было очень весело. Но он не заметил. Повезло.
— Пронесло, — выдохнул я.
— Пронесло, — согласился Депутат. — В этот раз.
Он потянулся к планшету, снова стал следить за картой. Вдруг в рации что‑то зашипело, потом голос: «Цель поражена».
Депутат усмехнулся:
— Слышали? Работает.
Напряжение спало. Кто‑то выдохнул, кто‑то чертыхнулся. Депутат достал флягу, сделал глоток, передал дальше. Лёня пытался улыбнуться.
— Бывает, — сказал Депутат, кивая куда‑то в сторону. — Сегодня утром здесь сидели. Танк наш чуть сзади стоял, стрелял туда, в поле. По хохлам.
Он замолчал, повёл рукой:
— Один выстрел, и так получилось, что снаряд полетел низко. Прямо над нами. И прилетел буквально вот сюда. — Он показал рукой. — Видишь? Воронка. Метров десять до нас не долетел.
Я выглянул из окопа. Недалеко, в стороне, чернела свежая воронка, края ещё не осыпались.
— Бывает такое, — добавил Депутат, — то ли снаряды бракованные, то ли что. Но случаются вещи, что снаряд может неправильно полететь. Вот с утра чуть не убило нас.
Кубик, сидевший рядом, хмыкнул:
— Свои же чуть не пришили. А что сделаешь? Война.
— Война, — эхом отозвался Депутат. — А мы здесь.
Лёня, который до этого молчал, спросил:
— А часто так бывает?
— Не часто, — ответил Депутат. — Но бывает. Сегодня повезло, воронка рядом, а не сверху. А завтра может не повезти.
Он опять замолчал, глядя в планшет, но я видел, что он всё ещё мысленно там, рядом с той воронкой.
Я перевёл взгляд на дыру в земле, на свежую глину, на разбросанные комья. Десять метров — это много или мало? В обычной жизни — десять шагов. А здесь — разница между «живы» и «вынесли на плащ-палатке».
— Зато те, кто стрелял, наверное, и не знают, что чуть своих не положили, - сказал Кубик.
— Не знают, — согласился Депутат. — Да и не надо им. Работа такая.
Я смотрел на воронку и думал: война — это ещё и такие вещи, когда свои снаряды ложатся в десяти метрах от своих же. И никто не виноват. Просто брак. Или случай. Или то, что называют «война».
Лёня поднял камеру, но я качнул головой. Не надо. Это не для записи. Это — просто разговор. Который останется здесь, в этом окопе, между нами.
— Ладно, — сказал Депутат, вставая. — Пора выдвигаться. Пока не стемнело. Перекусим только.
Мы собрались. А воронка осталась — как напоминание. Что даже свои могут случайно стать чужими. И что война — это всегда риск.
Война войной, а обед по расписанию. Кто‑то достал сухпай, кто‑то вскипятил воду на горелке. Мы с Лёней пристроились на ящике из-под снарядов.
— В прошлый раз, — рассказывал разведчик с позывным Кубик, жуя галету, — тоже сели поесть, и прилёты. Засыпало всё. Не поели в тот раз.
— А сейчас? — спросил Лёня.
— Сейчас поедим, — Кубик усмехнулся. — Ничего, не привыкать.
Депутат ковырял ложкой тушёнку и вдруг сказал:
— Так обалденно вообще. Это чуть-чуть до звезды Мишлен не дотягивает. Я иногда даже дома специально не ем, чтобы здесь вот поесть.
Когда задание выполнили и сухпай съели, Депутат оглядел нас:
— Всё, по цели отработали. Сейчас наша задача — максимально быстро и тихо свернуться и покинуть эту территорию.
Собирались молча, без лишних слов. Дрон упаковали в кофр, антенны сложили, планшет спрятали. Вышли на край лесополосы. Солнце садилось, заливая степь красным.
— Красиво, — сказал Лёня.
— Закаты тут красивые, — согласился я. — Но есть один нюанс.
Мы сели в машину. Двигатель завели с полуоборота, и «УАЗ» рванул по грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Я обернулся. Лесополоса уже скрылась из виду.
— Ну что, — спросил я у Депутата. — Как считаешь, удачно сходили?
Он повернулся ко мне. Лицо у него было уставшее, но спокойное.
— Все коптеры целы. Цель поразили. И себя не выдали. Можно считать — удачно.
Лёня выключил камеру, откинулся на сиденье и закрыл глаза. А я смотрел в закатное небо и думал о том, что эта поездка вышла не такой, как в прошлый раз. Тогда нас не пустили на передовую. А сегодня мы были там, где каждые пятнадцать секунд — прилёт. Где кассеты сыплются, как осенний дождь. Где люди едят сухой паёк, шутят про звезду Мишлен и передают координаты, чтобы ответный снаряд ушёл точно в цель.
И ни один коптер не потеряли. И сами вернулись.
— Всё, — сказал Депутат, когда мы въехали в село. — Выспитесь. Завтра — новый день. Сейчас определим вас к старым друзьям.
— К Калине? — спросил я.
— Конечно к Калине, — ответил Депутат.
Мы вылезли из машины. Ноги дрожали, в ушах стоял тот самый гул, который я уже знал по первой командировке. Но теперь я не боялся. Я просто знал: это работа. И мы её сделали. А еще предвкушал встречу с парнями. Ведь в том числе ради этого мы и приехали сюда снова!