Крах самых именитых американских инвестиционных банков. Потеря налогоплательщиками США более 700 миллиардов долларов. Едва ли размеры катастрофы на Уолл-стрит могли быть более чудовищными. Большинство американцев до сих пор задается вопросом, почему они должны платить головокружительные суммы за спасение национальной экономики от краха. И мало кто понимает, что Соединенным Штатам неизбежно придется платить еще одну — не столь ощутимую, но не менее важную — цену: цену того ущерба, который финансовый крах нанес Великому Американскому Брэнду.
Идеи на экспорт
Идеи — вот одна из самых важных статей нашего экспорта. Две фундаментальные американские идеи воцарились в мировой мысли с начала 1980-х годов, когда президентом США был избран Рональд Рейган.
Идея первая — модель капитализма, в которой двигателем экономического роста должны быть низкие налоги, отсутствие регулирования и почти полное невмешательство государства. Отмена регулирования стала обычной не только в США, но и в мире.
Вторая фундаментальная идея состояла в том, что Америка несет в остальной мир либеральную демократию. Это рассматривалось как путь к процветающему и открытому мировому устройству.
Американское могущество и влияние базируется не только на танках и долларах, но и на том, что большинство людей находят американскую форму самоуправления привлекательной и хотели бы преобразовать свое общество по тому типу, который политолог Джозеф Най назвал «мягкой властью».
Трудно даже представить, до какой степени эти определяющие черты американского имиджа теперь дискредитированы.
Между 2002-м и 2007-м, когда мир переживал период невиданного роста, легко было не обращать внимания на европейских социалистов и латиноамериканских популистов, осуждавших рейгановскую экономическую модель как «ковбойский капитализм».
Однако сейчас американская экономика сошла с рельсов и грозит утянуть за собой остальной мир.
Хорошо вооруженная демократия
Хуже всего, что виновник этого — сама американская модель: под мантры о минимальном регулировании Вашингтон не сумел сохранить контроль над финансовым сектором. Обществу был причинен огромный вред.
Демократия была запятнана еще раньше.
Как только Саддам доказал, что не владеет оружием массового уничтожения, администрация Буша сообразила, что можно оправдать иракскую войну, увязав ее с более широкой «программой свободы»: «продвижение демократии» стало главным оружием в войне против терроризма.
Теперь американская риторика о демократии для многих в мире звучит как маскировка продвижения гегемонии США.
Выбор, перед которым мы стоим, выходит далеко за рамки срочных мер по спасению прогорающих банков или результатов президентской кампании.
Американский брэнд подвергся весьма болезненному испытанию, в то время как другие модели — Китай или Россия — выглядят все более и более привлекательными.
Восстановление нашего доброго имени и возрождение былой привлекательности нашего брэнда — столь же важно, как стабилизация нашего финансового сектора.
Барак Обама и Джон Маккейн каждый по-своему предлагали решить эту задачу. Но оба понимали: это будет трудная, многолетняя борьба.
Прежде чем начать ее, мы должны выяснить: что пошло не так? какие стороны американской модели здоровы? какие неверно или плохо исполнялись? какие следует отвергнуть?
Эпоха Рейгана и Тэтчер
Крушение Уолл-стрит знаменует конец эпохи Рейгана.
Великие идеи рождаются в определенных исторических обстоятельствах. Мало какие из них продолжают жить, когда эти обстоятельства изменяются. Вот почему политика в течение жизни одного поколения может колебаться слева направо и обратно.
Рейганизм (в английском варианте — тэтчеризм) был верен для своего времени.
Начиная с 1930-х годов, когда был принят «новый курс» Рузвельта, государство все активнее участвовало в управлении экономикой.
К 1970-м властные структуры и экономические системы больших и богатых государств, увязнув в бюрократизме, действовали крайне неэффективно.
Кроме того, телефоны были дороги и труднодоступны, полеты на самолетах оставались уделом богатых, а большинство людей держало свои сбережения в банках, уплачивая низкий регулируемый процент.
Программы типа «Помощь семьям с детьми-иждивенцами» не побуждали людей из бедных семей работать, вступать в брак. Семьи распадались.
Рейган-тэтчеровская революция упростила наем и увольнение работников, причинив много горя людям, когда производства закрывались или сокращались. Но она также заложила основы для последующих 30 лет роста и возникновения новых отраслей — таких, как информатика или биотехнология.
Они пошли не тем путем
В международном плане рейгановская революция воплотилась в «вашингтонское соглашение», с помощью которого Вашингтон и подвластные ему учреждения — такие, как Международный валютный фонд и Всемирный банк — подталкивали развивающиеся страны к открытости их экономики.
Хотя «вашингтонское соглашение» постоянно охаивали популисты вроде Уго Чавеса в Венесуэле, оно облегчило тяготы латиноамериканского долгового кризиса 1980-х, когда гиперинфляция поразила Аргентину и Бразилию.
Та же политика благоприятствования рыночной экономике превратила Китай и Индию в энергично развивающиеся системы, какими они являются сегодня.
Если кому-то нужны еще доказательства, они могут взглянуть на крайние примеры централизованного планирования: Советский Союз и другие коммунистические страны.
В 1970-х они оказались позади своих капиталистических соперников буквально по всем статьям. Их распад после падения Берлинской стены подтвердил, что такое благополучие на стероидах было историческим тупиком.
Как все преобразующие движения, революция Рейгана свернула с пути потому, что для многих последователей стала неоспоримой идеологией, а не прагматическим ответом на некоторые крайности государства всеобщего благосостояния...
Две священные коровы
Существовали два священных понятия: снижение налогов должно быть самофинансируемым, финансовые рынки — самоуправляемыми.
До 1980-х консерваторы оставались консерваторами и в финансах: они не имели права расходовать больше, чем получали в виде налогов.
Но рейганомика породила мысль: снижение налогов может так стимулировать рост, что правительство в конце концов получит более высокий доход (так называемая «кривая Лаффера»).
На самом деле верен был традиционный взгляд: если вы снижаете налоги, не снижая расходов, то придете к разрушительному дефициту.
Рейгановское снижение налогов в 1980-х и вызвало дефицит. Когда в 1990-х Клинтон увеличил налоги, поступления превысили расходы. Однако новое снижение налогов при Буше в начале 2000-х привело к еще большему дефициту.
Тот факт, что при Клинтоне американская экономика росла теми же темпами, что и при Рейгане, укрепил веру: снижение налогов — надежный ключ к росту.
Глобализация в течение нескольких десятилетий маскировала изъяны таких рассуждений.
Иностранцы, казалось, бесконечно желали приобретать американские доллары. Это позволило правительству США жить при растущем дефиците и сохранять высокий рост, чего ни одна развивающаяся страна не могла бы выдержать...
Другой символ веры эпохи Рейгана — сокращение государственного регулирования финансово-кредитной системы — был порожден порочным союзом частных доверителей с фирмами Уолл-Стрит.
В 1990-х демократы утверждали, что долговременное планирование тормозит нововведения и подрывает конкурентоспособность американских финансовых учреждений. И они были правы.
Проблема в том, что Уолл-стрит сильно отличается, скажем, от Силиконовой долины, для которой мягкое регулирование является естественно полезным.
Финансовые учреждения основываются на доверии, которое лишь тогда чего-то стоит, когда правительство гарантирует их прозрачность и ограничивает их риски в обращении с деньгами других людей.
Пузырь лопнул
Признаки того, что рейгановская революция опасно дрейфует, обозначились еще в прошлом десятилетии.
Первым предупреждением стал азиатский финансовый кризис 1997—1998 годов.
Таиланд и Южная Корея, следуя американскому давлению и рекомендациям, в начале 1990-х либерализовали свои рынки. Поток «горячих денег» — капиталов, вывозимых за границу из-за угрозы обесценивания, — хлынул в экономику этих стран, создав «спекулятивный пузырь», и так же быстро устремился обратно при первых тревожных признаках.
Тем временем Китай и Малайзия, которые не следовали американским советам и держали свои финансовые рынки закрытыми или строго контролируемыми, оказались менее уязвимы...
Другим тревожным знаком было накопление Америкой структурного дефицита.
Китай и многие другие страны начали покупать американские доллары после 1977 года. Это была сознательная стратегия. Она проводилась с целью понизить курс собственных валют, поддержать промышленность и защитить себя от финансовых потрясений.
Такая политика вполне подходила и Америке после 11 сентября — мы могли одновременно уменьшать налоги, финансировать оргию безудержного потребления, оплачивать две войны и увеличивать бюджетный дефицит.
Но долго выдержать этот астрономический и постоянно растущий дефицит — к 2007 году он составил 700 миллиардов долларов в год — было невозможно. Рано или поздно иностранцы решили бы, что Америка — не слишком надежное место для хранения их денег.
Падение американского доллара показало, что этот момент наступил.
Демократия — результат кризиса
Насколько увеличивается риск при отсутствии управления, стало ясно задолго до падения Уолл-стрит.
В последнее десятилетие неравенство в Штатах сильно выросло. Выигрыш от экономического роста распределялся непропорционально в пользу богатых и образованных американцев, в то время как доходы рабочего класса стояли на месте.
И, наконец, нелепая и плохо подготовленная оккупация Ирака и реакция на ураган Катрина обнаружили слабость общественного сектора сверху донизу — результат многолетнего низкого престижа и недофинансирования гражданских служб в годы президентства Рейгана.
Все это свидетельствует, что эпоха Рейгана могла бы закончиться уже некоторое время назад. Этого не случилось. Частью — оттого, что демократическая партия не смогла выдвинуть убедительных кандидатов и программ, но главным образом — из-за особенностей Америки, сильно отличающих ее от Европы.
Там малообразованные граждане из рабочего класса преданно голосуют за социалистов, коммунистов и последователей левых учений, представляющих их экономические интересы.
В Соединенных Штатах они могут склоняться то влево, то вправо. Они были членами рузвельтовской «большой коалиции» во время «нового курса», поддерживали Линдона Джонсона с его «великим обществом» в 1960-х.
Но они же голосовали за республиканцев во время Рейгана и Никсона, склонялись на сторону Клинтона в 1990-х и снова вернулись в объятия республиканцев при Джордже Буше.
Если они голосовали за республиканцев, то, скорей, в силу культурных традиций. Религия, патриотизм, семейные ценности, права на свободное владение оружием — все это превалирует над экономическими соображениями.
Эта группа избирателей и решила исход выборов. Невозможно было предсказать, склонятся они к гарвардски образованному Обаме, отражающему их экономические интересы, или примкнут к тем, с кем отождествляют себя, — к Маккейну?
В свое время масштабный экономический кризис 1929—1931 годов привел к власти демократическую администрацию. В октябре 2008 года мы снова пришли в ту же точку.
Новый символ Америки
Теперь — о второй экспортной составляющей американского брэнда: о демократии и стремлении США поддерживать другие демократии мира.
Эта идеалистическая черта американской внешней политики была постоянной все прошлое столетие, от Лиги Наций Вудро Вильсона и «четырех свобод» Рузвельта до призыва Рейгана к Горбачеву «разрушить эту чертову стену».
Идея продвигать демократию посредством дипломатии, помощи гражданским общественным группам, свободы слова и так далее никогда не подвергалась сомнению. Проблема возникла из-за использования демократии для оправдания войны в Ираке.
Администрация Буша убедила многих, что «демократия» — это кодовое слово для военной интервенции и смены режима. Хаос, последовавший за войной в Ираке, тоже не украсил имидж демократии.
Средний Восток тоже стал минным полем для администрации США — с тех пор, как Америка стала поддерживать недемократических союзников саудитов и отказалась сотрудничать с группировками вроде «хамаса» и «хезболлы», пришедшими к власти в результате выборов.
Теперь нам не слишком доверяют, когда мы выступаем с «программой свободы».
Серьезный ущерб американской модели нанес факт применения пыток администрацией Буша. После 11 сентября американцы показали, что готовы отказаться от конституционных гарантий неприкосновенности в пользу безопасности.
Сегодня символом Америки в глазах многих не-американцев является не знаменитая статуя Свободы, а тюрьма Гуантанамо и узники Абу-Грейб с мешками на головах...
США? Китай? Россия?
Выборы завершились. Начался новый цикл американской и мировой политики.
В мировом масштабе США уже не будут пользоваться тем господствующим положением, которое занимали до сих пор, что подчеркнуло российское вторжение в Грузию 7 августа 2008 года.
Возможность Америки формировать мировую политику через торговые соглашения, Международный валютный фонд и Всемирный банк уменьшится — так же, как и наши финансовые ресурсы. И во многих частях мира американские идеи, советы и даже помощь будут восприниматься не с тем доверием и охотой, как до сих пор.
Какой кандидат в таких обстоятельствах был бы более способен возродить имидж Америки?
Барак Обама менее обременен грузом прошлого. Он пытается стать над партийными разногласиями. В душе он скорей прагматик, чем идеолог. Но его способность договариваться подвергнется болезненному испытанию: ведь он должен будет принимать жесткие решения, чтобы привести к единству не только республиканцев, но и непокорных демократов.
Маккейн в последние недели выборной кампании произносил речи в стиле Тедди Рузвельта, понося Уолл-стрит и требуя головы Криса Кокса — главы Комиссии по торговле ценными бумагами.
Он единственный из республиканцев мог бы визгом и пинками привести свою партию в пост-рейгановскую эру. Но складывалось впечатление, что он сам не до конца понимал, на каких принципах должна строиться новая Америка.
Американское влияние может и должно быть восстановлено. Хотя мир в целом переживает экономический спад, еще не ясно, будет ли признана более приемлемой китайская или российская модель.
Слово к американскому народу
США вышли из серьезных трудностей 1930-х и 1970-х годов благодаря приспособляемости системы и стойкости нашего народа. Новое возрождение будет опираться на нашу способность совершать фундаментальные преобразования.
Во-первых, мы должны вырваться из рейгановской смирительной рубашки в части налогов и регулирования.
Снижение налогов само по себе хорошо, но не стимулирует в необходимой степени рост и самоокупаемость. Американцам надо честно сказать, что в будущем они должны платить за себя сами.
Отказ от управления, как и неспособность регулирующих механизмов поспевать за быстро меняющимся рынком может обойтись невообразимо дорого.
Весь американский общественный сектор — плохо финансируемый, непрофессиональный и деморализованный — тоже нуждается в перестройке и новом чувстве достоинства и гордости за себя. Есть задачи, которые может выполнить только государство...
При осуществлении таких изменений существует опасность хватить через край. Финансовые учреждения необходимо строго контролировать, но неясно, относится ли это к другим секторам экономики.
Свободная торговля остается как мощным двигателем экономического роста, так и инструментом дипломатии США.
Рабочим нужно скорее помогать приспособиться к изменяющимся мировым условиям, чем защищать уже существующие рабочие места. Как снижение налогов, так и неограниченные социальные затраты — не путь к процветанию.
Срочные меры по спасению крупных банков и длительная слабость доллара означают, что инфляция будет серьезной угрозой в будущем, а безответственная налоговая политика еще добавит проблем.
К нашим советам готовы прислушаться лишь немногие не-американцы. В то время как большинство хочет довольствоваться копированием некоторых сторон рейгановской модели.
Конечно, не имеется в виду неуправляемость финансового рынка. Но в континентальной Европе рабочие еще пользуются длительными отпусками, короткой рабочей неделей, гарантированными рабочими местами и прочими благами, что снижает производительность труда и финансовую стабильность.
В первую очередь мы нуждаемся в политических переменах.
Рейгановская революция сломала 50-летнее господство либералов и демократов в американской политике и открыла простор для иных подходов к проблемам. Но с течением времени то, что когда-то было свежей идеей, превратилось в окаменевшую догму.
Это мешает нам приспособиться к новой и трудной реальности. Так что решительным и последним испытанием для американской модели будет ее способность еще раз заново изобрести самое себя.
Хороший брэндинг, как сказал новый президент, не в том, чтобы приукрашивать свинью губной помадой. Он в том, чтобы продавать достойный продукт. А эта работа американской демократии по плечу.
Федор Шорыгин, переводчик