Вера Николаевна попросила задержаться после смены — не первый раз, и все это знали. Она вошла в сестринскую за пять минут до конца дня, встала у окна, скрестила руки на белом халате, и Галина почувствовала, как в животе что-то сжалось.
— Девочки, тут такое дело, — начала Вера Николаевна тем голосом, которым говорят о вещах, давно решённых. — Антонова заболела, Симонова в декрет ушла, вы сами понимаете. Нужно кому-то остаться. Не на всю ночь — часика на три-четыре. Очень выручите.
Галина смотрела на стол. На нём лежала ручка без колпачка и стакан с остывшим чаем — её чай, она так и не допила за смену.
Катя Рощина подняла руку первой. Катя всегда поднимала руку первой. За ней потянулась Наташа Борисова, молча, с таким видом, словно давно это знала. Потом Ирина — та, которую все называли Ирочкой, хотя ей было уже за сорок.
Три из пяти.
Вера Николаевна кивнула, и в этом кивке было столько облегчения, что у Галины что-то дрогнуло — не жалость, а что-то ближе к злости.
— Оплата как обычно? — спросила Катя.
— Девочки, вы же понимаете — в этом месяце никак. Квартальный отчёт, бюджет закрыт. Но я всё запишу, и в следующем...
Катя кивнула. Наташа кивнула. Ирочка кивнула.
Галина не кивнула.
Вера Николаевна посмотрела на неё. Потом на Лену Соловьёву — та стояла у шкафчиков, перекладывала что-то в сумке, не глядя ни на кого.
— Ну что ж, — сказала заведующая. — Спасибо, девочки.
И вышла.
Галина переоделась в раздевалке медленно — не потому что медлила, а потому что руки не слушались. Она застёгивала пуговицы на куртке и слышала, как за стеной уже собираются три остающихся, переговариваются вполголоса, делят палаты.
Двенадцать лет она работала в этом отделении. Двенадцать лет. И каждый раз это «девочки, выручите» — и каждый раз без оплаты, и каждый раз «в следующем месяце», которое так и не наступало. В октябре прошлого года она подсчитала: за год она отработала сверху часов шестьдесят. Шестьдесят часов.
Это почти полторы рабочих недели. Просто так. В подарок.
Она вышла в коридор — и столкнулась с Катей.
— Галь, ты чего? — спросила Катя тихо, и в голосе не было осуждения, только что-то очень усталое.
— Ничего. Смена кончилась.
Катя помолчала.
— Нам тоже надо было так.
— Тогда чего осталась?
Катя пожала плечами — неловко, почти виновато — и пошла обратно в ординаторскую.
Галина вышла на улицу.
На остановке было холодно. Декабрь навалился на город раньше срока — снег лёг ещё в ноябре, и с тех пор не таял, только темнел и уплотнялся под ногами. Галина стояла и смотрела, как приходит автобус, как из него выходят люди — в шапках, с пакетами, с детьми.
Обычные люди. У которых кончился день.
Она достала телефон. Посмотрела на экран. Ничего не написала.
Дома ей надо было поставить суп — она с утра замочила фасоль. Надо было позвонить маме — та звонила ещё до смены, Галина не взяла. Надо было проверить у сына уроки — он в этом году перешёл в пятый, и что-то у него не ладилось с математикой.
Двенадцать лет. Шестьдесят часов в год. И Вера Николаевна смотрит с таким видом, будто ты должна.
Автобус ушёл, пока она думала. Она не заметила.
Следующий рейс был через двадцать минут. Галина зашла в аптеку на углу — не за чем-то конкретным, просто чтобы не стоять на ветру. Взяла витамины, которые давно собиралась, заплатила, вышла.
И тут увидела Лену.
Лена Соловьёва стояла чуть дальше по улице, у стены торгового центра, и курила. Она не курила — или Галина думала, что не курит. Стояла в расстёгнутой куртке, без шапки, и смотрела в асфальт.
Галина подошла.
— Холодно же.
Лена подняла голову. В свете фонаря было видно, что она не плакала, но что-то в лице было такое — как будто долго держала что-то тяжёлое и только что поставила на землю.
— Я первый раз за три года не осталась, — сказала Лена. — Вот так стою и не знаю — правильно это или нет.
Галина помолчала.
— Не знаю, — ответила она честно.
Они постояли немного. Лена докурила, затоптала окурок.
— Она завтра будет смотреть на нас, — сказала Лена.
— Будет.
— И все поймут, что мы те, кто не остался.
— Поймут.
Лена застегнула куртку.
— Ладно. Пошла домой.
— Иди.
Ночью Галина не спала.
Она лежала и думала — не о Вере Николаевне, а о Кате. О том, как Катя подняла руку. Катя работала с ней с самого начала — ещё с той больницы на Садовой, потом переехали сюда вместе. У Кати двое детей и муж на вахте. И она всё равно подняла руку.
Может, Катя права. Может, это и есть то, как надо. Держать отделение вместе, не бросать в трудный момент, не считать часы.
Может.
Но тогда почему это всегда одни и те же руки? Почему Симонова ушла в декрет, не отработав ни одной сверхурочной за последний год, а Катя осталась? Почему Антонова болеет так часто и так удобно? Почему «бюджет закрыт» звучит каждый квартал, но в коридоре второго этажа поставили новые кресла?
Она встала в три ночи, выпила воды. Постояла у окна — двор был тихий, снег лежал под фонарём жёлтым пятном.
Подумала: надо написать заявление.
Потом подумала: а куда уйти. Везде так же.
Потом подумала: не везде.
Легла обратно. Не спала ещё долго.
Утром, придя на смену, она увидела Катю у стойки — та выглядела нормально, только чуть бледнее обычного. Значит, ночь была тяжёлой. Значит, досталось.
— Как? — спросила Галина.
— Нормально. Ничего страшного. Двое поступили под утро — желудок, стандарт.
— Спасибо.
Катя посмотрела на неё — немного удивлённо.
— За что?
— Ну... что осталась.
— Да ладно, — сказала Катя. — Куда деваться.
И это «куда деваться» — сказанное так просто, без злости, без претензии, почти по-домашнему — было страшнее всего остального. Не жертва. Просто данность. Просто так устроена жизнь — есть те, кто поднимает руку, и есть те, кому от этого легче.
Галина прошла в раздевалку, надела халат, повесила сумку.
В половине девятого Вера Николаевна сделала обход. Прошла мимо Галины — ровно, без лишних слов, без взгляда в сторону. Не осудила, не похвалила. Просто прошла.
И это было ответом.
В обеденный перерыв Галина открыла на телефоне сайт с вакансиями. Не в первый раз — она открывала его раз пять за последние два года, смотрела, закрывала.
Сейчас она смотрела дольше.
Клиника на Западной. Хороший район, незнакомые люди, незнакомые стены. Оплата выше на восемь тысяч. Написано: сверхурочные оплачиваются по ТК.
Она не знала, правда ли это.
Она закрыла сайт.
Потом открыла снова.
Потом написала: «Добрый день. Меня интересует вакансия медсестры. Подскажите, как у вас устроены переработки?»
Отправила.
Убрала телефон.
Вышла в коридор — там надо было поменять капельницу в двенадцатой палате. Старик в двенадцатой, Фёдор Михайлович, семьдесят восемь лет, лежал уже третью неделю и каждый раз, когда она входила, говорил: «О, явилась красавица». Это было неловко и немного смешно, и она каждый раз отвечала одно и то же: «Лежите, Фёдор Михайлович, не разговаривайте».
Она вошла. Он открыл глаза.
— О, явилась красавица.
— Лежите, Фёдор Михайлович.
Она меняла капельницу и чувствовала, что ничего не решено. Что завтра будет новая просьба задержаться. Что Катя снова поднимет руку. Что в клинике на Западной, может, всё то же самое.
Но телефон в кармане был тёплым. И где-то там лежало отправленное сообщение.
Это было не победой. Это было просто — первый раз за долгое время — её собственным решением.
Фёдор Михайлович смотрел в потолок.
— Хорошая у вас работа, — сказал он.
— Хорошая, — согласилась она.
За окном шёл снег — тот же, что вчера на остановке. Жёлтый от фонарей, тихий.