Заявка лежала в углу стола уже неделю. Андрей Семёнович видел её каждое утро — лист в клетку, исписанный его же рукой, с круглой печатью входящей корреспонденции. Печать поставила Люда из приёмной, не глядя. Андрей Семёнович тогда ещё подумал: хорошо, что хоть кто-то здесь делает своё дело машинально.
Заявка была третья за три года. Каждый раз он писал аккуратно, с обоснованием: сколько детей, сколько часов, сколько красок уходит за четверть. Первый раз ему сказали — подождите, бюджет переверстают. Второй раз — сейчас не время, посмотрим в январе. В январе никто не смотрел. Третий раз он написал в конце октября, потому что акварель кончилась в начале октября, и дети рисовали углём на газетных листах. Это было красиво, он сам удивился. Но потом пожалел, что удивился.
Завхоз Николай Петрович нашёл его в коридоре.
— Андрей Семёнович, у меня к вам.
Он сказал это таким тоном, каким говорят про хорошую новость. Андрей Семёнович остановился. Николай Петрович достал из папки заявку — ту самую, с вмятиной от чьего-то локтя на левом углу.
— Строки нет. В бюджете нет статьи на расходники по ИЗО. Вот смотрите сами.
Он показал распечатку — три столбца цифр, один из которых был обведён карандашом. Андрей Семёнович смотрел на распечатку и думал, что не понимает, зачем Николай Петрович обводил цифру карандашом. Наверное, чтобы убедить самого себя.
— То есть совсем нет?
— Совсем. Тут физра, математика, родной язык — всё по ФГОСу. ИЗО идёт как дополнительная нагрузка, понимаете? У нас в посёлке и физкультурного зала нормального нет, а тут краски.
Николай Петрович произнёс слово «краски» так, как будто это было что-то неприличное — тихо и с лёгким извинением.
Андрей Семёнович взял заявку обратно. Ему было сорок шесть лет, двадцать два из которых он преподавал рисование в этой школе. Когда-то ездил на областные конкурсы. Когда-то его ученики занимали первые места. Сейчас ближайший художественный магазин находился в районном центре, до которого час на автобусе, который ходит через день.
Он пошёл к директору.
Людмила Аркадьевна сидела за столом и смотрела в ноутбук. На экране Андрей Семёнович краем глаза увидел что-то с цветными графиками — отчёт какой-то или презентация. Она не предложила сесть. Он сел сам.
— Людмила Аркадьевна, по моей заявке.
— Да, Николай Петрович мне говорил. — Она не подняла взгляда от экрана. — Поищите спонсора.
— Простите?
— Спонсора. Родительский комитет, местные предприниматели. В других школах так делают. В Берёзовке вон оборудовали мастерскую через спонсоров, я читала.
— В Берёзовке газовая компания, — сказал Андрей Семёнович.
— Ну вот и здесь найдите кого-нибудь. Пишите письма, звоните. Это в ваших интересах, у вас же дети без материалов.
Она наконец посмотрела на него. Глаза у неё были усталые, не злые. Это было почти хуже, чем злые.
— Хорошо, — сказал Андрей Семёнович.
Он встал и вышел.
В учительской Галина Ивановна, математик, спросила его: ну что, дали? Он ответил — нет. Галина Ивановна покачала головой и сказала: ничего удивительного, у нас даже мела нормального нет. Потом вернулась к тетрадям. Больше никто не спросил.
В тот вечер Андрей Семёнович написал три письма. Одно — в районный отдел культуры. Одно — в администрацию посёлка. Одно — директору местного хозяйства, которое выращивало что-то, кажется, пшеницу. Про хозяйство он узнал от соседа. Отправил письма и лёг спать.
Директор хозяйства не ответил. Отдел культуры ответил через две недели письмом, в котором объяснялось, что финансирование идёт через муниципалитет. Администрация посёлка ответила через месяц письмом, в котором объяснялось то же самое.
Андрей Семёнович снова купил краски за свой счёт.
Он тратил на материалы примерно четыре тысячи в четверть. Его зарплата была двадцать одна тысяча восемьсот. Из них шесть уходило на аренду половины дома, в котором он жил один. Жена уехала восемь лет назад — не со скандалом, просто уехала, сказала, что здесь нет жизни. Он остался. Не потому что не соглашался. Просто не уехал.
Дети этого не знали. Они знали только, что на столах каждый понедельник лежат краски и бумага.
В ноябре в пятом классе была девочка, Соня Горелова, которая рисовала лучше всех, кого он видел за двадцать два года. Не техникой — техники никакой не было, каракули и пятна, — а каким-то внутренним устройством. Она рисовала так, что было ясно: она видит что-то, чего другие не видят. Он дал ей отдельный альбом и сказал никому не показывать, пока сама не захочет.
Соня спросила: а можно я возьму домой?
— Конечно.
— А если испорчу?
— Ничего, — сказал он. — Бумага не кончается.
Это была неправда. Бумага кончалась.
В декабре Людмила Аркадьевна вызвала его снова. На этот раз предложила сесть.
— Андрей Семёнович, я хочу с вами поговорить по-человечески, — начала она. — Вы понимаете, что ситуация не изменится? У нас сельская малокомплектная школа, у нас тринадцать учителей на сто четыре ребёнка. У нас крыша в спортзале течёт третий год. Я вам не враг.
Он смотрел на неё и думал, что она, наверное, не спит нормально. Что у неё, наверное, дома тоже есть что-то, что не решается.
— Я понимаю, — сказал он.
— Я могу вам оформить классное руководство, там небольшая надбавка. Но на материалы — честно вам говорю — я ничего сделать не могу. У меня руки связаны.
— Я понимаю, — повторил он.
И в этот момент что-то в нём сдвинулось. Не сломалось — просто сдвинулось, как мебель, которую долго не двигали. Он подумал: может, правда написать заявление. Уехать в город. Там есть художественные школы, там платят больше, там можно купить любые краски в любой день. Он даже представил на секунду — как входит в магазин и берёт с полки большой набор, двадцать четыре цвета, и никто не спрашивает, есть ли на это строка в бюджете.
— Хорошо, — сказал он. — Спасибо.
Вышел. Зашёл в учительскую. Сел. Вытащил чистый лист. Написал сверху: «Заявление». Потом смотрел на это слово минут пять. Потом перевернул лист и написал на обороте список того, что нужно купить к январю.
Кисти, круглые № 3 и № 6. Акварель, восемь наборов. Бумага для акварели, формат А3, сто листов. Простые карандаши, мягкие.
Он подсчитал: три тысячи восемьсот. Встал, убрал лист в карман и пошёл домой.
В январе он поехал в районный центр. В магазине канцтоваров работала молодая продавщица, которая помогла найти нужную бумагу на верхней полке. Пока она снимала пачку, Андрей Семёнович увидел на стене объявление: художественный кружок для взрослых, по воскресеньям, оплата за занятие. Он смотрел на объявление долго. Потом попросил продавщицу дать ему номер, который был указан внизу.
Позвонил в тот же вечер. Оказалось — ведёт занятия пенсионерка, бывший работник ДК, у неё нет помещения, она ищет место. Андрей Семёнович сказал: у меня есть кабинет по воскресеньям. Можем договориться.
Договорились.
Через месяц по воскресеньям в его кабинете сидело восемь взрослых и рисовали натюрморты. Они платили пенсионерке. Пенсионерка платила школе за аренду — смешные деньги, шестьсот рублей за воскресенье. Шестьсот рублей в месяц никакой проблемы не решали.
Но однажды один из воскресных учеников — мужик лет пятидесяти, работал на ферме — после занятия задержался и спросил:
— У вас дети правда рисуют без нормальных красок?
— Я сам покупаю, — сказал Андрей Семёнович.
Мужик помолчал.
— Сколько надо?
Андрей Семёнович назвал сумму. Мужик кивнул и ушёл. Через три дня принёс конверт. Внутри было пять тысяч.
Андрей Семёнович смотрел на конверт и не знал, что сказать. Потом сказал:
— Спасибо.
— Не надо спасибо, — ответил мужик. — У меня у самого дочка рисует. В город возить денег нет.
Больше они про это не говорили.
В феврале Соня Горелова принесла альбом обратно. Сказала: я нарисовала всё. Андрей Семёнович полистал. На последней странице был рисунок — дом, окно, за окном темно, в окне горит свет. Просто. Карандашом. Он смотрел на рисунок дольше, чем смотрят на детские рисунки.
— Можно я оставлю у тебя? — спросил он.
— Можно, — сказала Соня.
Он повесил рисунок над доской, рядом с репродукцией Левитана, которую принёс из дома ещё в девяносто восьмом году. Репродукция пожелтела и загнулась по краям. Рисунок был свежий.
На следующее утро первым уроком был пятый класс. Дети вошли, увидели рисунок над доской, зашептались. Соня сделала вид, что не замечает, но щёки у неё стали розовыми.
Андрей Семёнович раздал краски. Сел на своё место у окна. За окном был февраль, серый и длинный.
Он посмотрел на детей. Они уже рисовали.