Когда отмечают юбилей Мастера, слова льются сами собой — но почти всегда оказываются недостаточными. Не так давно праздновали 80-летие Устода — Толибхона Шахиди. Звучали речи — искренние и дежурные. Вспоминали, улыбались, поддразнивали по-дружески. Состоялся большой авторский вечер. Музыка звучала по-особенному — так бывает, когда ее исполняют не просто профессионалы, а соучастники действа. Лучшие оркестры, выдающиеся дирижеры — и мы в зале, слушатели, которым выпало не просто слушать, а слышать. Слышать по-разному. С детства. В лучших концертных залах мира. В тишине, когда Музыка становится опорой для собственных мыслей.
После концерта многие пытались ответить Музыке словами. Я тоже попытался. Нервно. Неровно. Сбивчиво. Но честно. И уже потом, перечитывая чужие отклики, наткнулся на мысль, которая задела сильнее других. Эту мысль произнес человек, близко вхожий в семью — спокойно, без акцента, как нечто само собой разумеющееся — Устод довольно молчалив. И в этом простом изречении прозвучало больше, чем в развернутых речах. Оно не отпускало — словно требовало внутреннего ответа.
В редкие моменты, когда доводилось быть рядом с Устодом, невольно обращал внимание — он действительно больше молчал. Но это было не молчание отсутствия — это было молчание присутствия. Собранность. Внутренняя наполненность. Взгляд, направленный будто издалека — с точки, которую не увидеть, если не знаешь, что она существует. Сначала подобное воспринималось как черта характера. Сдержанность. Мудрость. Дистанция. Позже стало понятно — за этим стояло более глубокое состояние — постоянный внутренний диалог с Миром.
И именно это открытие неожиданно соединилось у меня с произведением, которое долго оставалось закрытым. Вокальный цикл «Несовершенство нашего мира». Долгое время он оставался непостижимым. Слушал — но не находил отклика. Слышал — но не принимал. Он казался сложным, местами даже избыточным. И вот — спустя время — все сошлось. Мысль о молчании и внутреннем диалоге заставила вернуться к этому циклу — сосредоточенно прослушивая его не раз, в тишине, и полном погружении в материал. И тогда стало слышно. Не просто музыку — пространство.
В этом произведении переплетаются тексты, рожденные в разных традициях и эпохах, но сходящиеся в одном — в поиске смысла. Суфийская поэзия — где слово всегда имеет больше одного смысла. У Саади из Шираза, Фарид-Ад-Дина Аттара и андалузца Ибни Араби смысл не объясняется — он открывается через переживание. Толибхон Шахиди, давний знаток и тонкий ценитель этих текстов, я думаю, слышит в них родственную интонацию — ту, что затем продолжает звучать в его музыке.
И рядом — Поль Валери. Поэт, переживавший конфликт между цельностью внутреннего «я» и множественностью, многогранностью мира. Стремление к ясности, к форме, к предельной точности привело его к границе, за которой осталось молчание. Двадцать лет без поэзии — как признание невозможности окончательного ответа. В его творчестве чувственное уступает место мыслительному. Образы становятся знаками — символами идей, попыткой удержать ускользающее.
И — Рёкан Тайгу. Японский монах, в котором простота оборачивается глубиной. Несколько строк — и целое смысловое состояние:
Непостоянство —нашего мира удел.
Не потому ли
грустью исполнены песни
бренного рода людского?
Соединение рождается не в рассуждении — в звуке. Толибхон Шахиди не иллюстрирует тексты, он создает пространство, в котором они начинают звучать как единое целое. Суфийская глубина, внутренняя напряженность Валери, прозрачная ясность Рёкана — все собирается в единую музыкальную ткань.
В этой музыке ощущается путь. Повтор. Углубление. Тихое погружение в себя. Здесь нет повествования — есть переживание. И потому этот цикл невозможно «понять» сразу. Его нельзя разобрать — его можно только прожить. Воздействие происходит не через логику, а через внутренний отклик. Со временем приходит ясность — перед нами тот самый внутренний диалог, который снаружи выглядит как молчание. Музыка становится речью. Молчание — формой ее сохранения.
И постепенно возникает ощущение — тонкое, почти неуловимое — слушание превращается в движение вверх. Медленное. Почти незаметное. Возникает ощущение странного равновесия — взгляд уже не снизу вверх, а почти на одном уровне. Не потому, что достигнута высота — скорее потому, что позволено приблизиться и раствориться в смыслах.
В такие мгновения открывается иное видение — словно древние мыслители смотрят на нас через эту музыку, через эти звуки, через внутренний диалог, который продолжается в молчании. И в этом взгляде, в этом молчаливом диалоге постепенно проясняется главное — вокальный цикл «Несовершенство нашего мира» — одно из тех редких философско-музыкальных творений, к которым не приходят сразу, но к которым неизбежно возвращаются.
Константин Абдуллаев