— Ну, как дела? — спросил я Петю, который приехал на выходные и уже десять минут не отрывался от телефона.
— Норм, — сказал Петя, даже не подняв головы.
— В школе как?
— Норм.
— А конкретнее?
— Ну, всё норм.
Лена, проходившая мимо, шепнула: «Ещё пять минут, и он уйдёт в монастырь от тоски». Я решил спасать ситуацию.
— Слушай, — сказал я, стараясь говорить на одной волне. — Ты в какие игры рубишься?
Петя посмотрел на меня с жалостью, которую обычно испытываешь к человеку, пытающемуся включить смартфон через прикуриватель.
— В «Роблокс», в «Майнкрафт». А ты в какие «рубишься»? — он даже изобразил кавычки пальцами.
— А я в своё время в «Дюк Нюкема» рубился, — гордо сказал я. — Он ещё говорил: «I’m here to kick ass and chew bubble gum, and I’m all out of bubble gum».
— Что такое «баббл гам»? — спросил Петя.
— Жвачка.
— А зачем он говорил про жвачку?
— Это была крутая фраза. Он пришёл наводить порядок, но жвачка кончилась.
— Странная фраза, — сказал Петя. — У нас так не говорят. У нас есть «имба», «кринж», «рофл», «зашквар».
— Стоп, — сказал я. — Это всё русские слова?
— Ну да. «Имба» — это круто. «Кринж» — стыдно. «Рофл» — смешно. «Зашквар» — позорно.
— Понятно, — сказал я. — Значит, если я говорю «Дюк Нюкем», это зашквар?
Петя замялся. Ему не хотелось меня обижать.
— Ну, не то чтобы зашквар, — сказал он. — Просто… старовато.
Я почувствовал себя живым ископаемым. В моём мозгу, который ещё помнил дискеты и «IDDQD», сейчас происходило землетрясение. Я решил перейти в наступление.
— А что у вас сейчас не зашквар? — спросил я.
— «Майнкрафт» — имба. «Скулбой» слушают.
— Кого?
— Рэпер Скулбой. У него классный вайб.
— Вайб? Это что?
— Ну, атмосфера, настроение.
— А почему нельзя сказать «атмосфера»?
— Вайб короче, — сказал Петя с терпением учителя, объясняющего таблицу умножения в пятый раз.
Я хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Мы говорили на одном языке — русском, но каждое второе слово требовало перевода. Я чувствовал себя лингвистом, расшифровывающим древнюю цивилизацию. Причём древняя цивилизация — это я.
Лена заглянула в комнату:
— Вы тут языками обмениваетесь?
— Да, — сказал я. — Я узнал, что «рофл» — это смешно, а «кринж» — стыдно.
— «Зашквар» я знаю, — сказала Лена. — Это твоя куртка с 2008 года.
— Это винтаж! — обиделся я.
— Вот видишь, — сказала Лена. — Ты уже ворчишь как старик. Это тоже зашквар.
Она ушла. Петя хихикнул. Я проигрывал по всем фронтам.
Мы решили пойти гулять. В парке Петя, проходя мимо подростков, бормотал: «Чё как, норм?» Я прислушался.
— Это ты что делаешь? — спросил я.
— Здороваюсь.
— А почему не «здравствуйте»?
— Так никто не говорит. Говорят «здарова» или «чё как».
— «Здарова» — это неграмотно.
— Дядь, — сказал Петя с терпением сапёра, обезвреживающего бомбу. — Никто не говорит «здорово». Только учителя и старые люди.
— Я, например, говорю «здравствуйте».
— Вот поэтому, когда ты приходишь в школу, все думают, что ты из министерства образования.
Я задумался. Он был прав. В глазах двенадцатилетних я был не дядей, а живым ископаемым в куртке винтажного зашквара.
Мы сели на лавочку. Я попросил Петю убрать телефон.
— Давай поговорим без перевода, — сказал я.
— Давай, — согласился он. — Только ты не используй старые слова.
— Какие, например?
— «Классно», «здорово», «круто». Сейчас говорят «имба», «топ», «огонь».
— «Огонь» — это было в моём детстве.
— Было, а потом прошло. А сейчас вернулось.
— Ничего не понимаю, — признался я. — Язык — это как мода: то, что было у меня, становится винтажом, потом выходит из моды, потом возвращается как ретро. А вы просто берёте и говорите.
— Ну да, — сказал Петя. — А вы говорите сложно. Вот ты вчера сказал Лене: «Давайте проведём вечер в атмосфере уютного минимализма». Я вообще не понял.
— Это значит, что мы убрали всё лишнее, зажгли свечи и пили чай.
— А почему нельзя было сказать просто: «Попьём чай со свечками»?
— Потому что это звучало бы не так… эстетично.
— Дядь, — сказал Петя. — Ты вообще когда-нибудь говоришь просто? Без этих… метафор?
— Стараюсь, — вздохнул я. — Но привычка.
Я решил рассказать ему историю из своей юности. Про поход, где сломался примус, мы жарили сосиски на костре, и одна упала в золу — всё равно съели.
— Это была такая романтика, — закончил я.
— Понимаю, — сказал Петя. — Только я бы на вашем месте заказал пиццу. У нас не было телефонов, — ответил я.
— А на чём жарили? На палках. Это негигиенично, микробы.
— Петя, мы были в лесу. Там нет микробов.
— В лесу полно микробов, — авторитетно заявил он. — Палки — это зашквар.
Я вздохнул. Для меня поход без костра и палок был не походом. Для него — прошлый век.
Вечером Лена спросила, как прошла прогулка.
— Норм, — сказал я. — То есть нормально.
— О, ты уже осваиваешь язык, — заметила она.
— Это имба, — сказал Петя и подмигнул.
Я не был уверен, что это комплимент, но решил считать, что да.
Ужинали мы втроём. Петя рассказывал про друга Кирилла, который «задонатил» стримеру пятьсот рублей, и тот прочитал его ник в эфире.
— Это был топчик, — сказал Петя.
— Топчик? — переспросил я.
— Ну, круто. Лучше всех.
— А «задонатил» — перевёл деньги, поддержал.
— Пятьсот рублей, чтобы кто-то прочитал твой ник? — удивилась Лена.
— Зато его увидели пять тысяч человек, — сказал Петя.
— И что ему это дало?
— Рофл.
Лена посмотрела на меня. Мы с ней за такие деньги могли бы купить недельный запас пельменей. Но для Пети это был незабываемый опыт.
— Петь, — сказал я. — А ты не боишься, что вырастешь и будешь говорить так же, как я? Словами, которые никто не понимает?
— Не боюсь, — сказал Петя. — К тому времени вы все вымрете, и мои слова будут нормальными.
— Спасибо за оптимизм.
— Дядь, язык меняется. Слова приходят и уходят.
— И что, по-твоему, уйдёт?
— Ну, например, «человек».
— «Человек» уйдёт?
— Ну, не уйдёт, но будет «чел».
— «Чел» — это сокращение.
— А «вайб» — заимствование. Какая разница? Главное, чтобы все понимали.
Я хотел возразить, но понял: он прав. Я использую слова-паразиты, только не «короче», а «минимализм», «атмосфера», «эстетика». Для него это такой же непонятный жаргон, как для меня — «кринж» и «рофл».
— Ладно, — сказал я. — Давай так: ты меня учишь своим словам, я тебя — своим. По одному в день. Сегодня я выучил «имба», «кринж», «рофл», «зашквар». Что ты выучил?
Петя задумался.
— «Минимализм», — сказал он. — Это когда всё просто и без лишнего.
— Молодец. Завтра ты выучишь «романтика».
— Это когда свечи и костёр?
— Ну да. Когда делаешь что-то не для пользы, а для души.
— Тогда «романтика» — это почти как «вайб», — сказал Петя.
— Возможно. Но «вайб» короче.
— А почему вы говорите длинными словами?
— Потому что мы выросли в мире, где было время на длинные слова. А вы живёте быстрее.
Петя кивнул, будто я сказал что-то глубокомысленное. На самом деле я просто устал.
На следующее утро я услышал, как Петя говорит другу по телефону:
— Дядя у меня норм. Старый, но у него есть вайб. Понимаешь? Атмосфера такая… романтика.
Я не стал подслушивать. Вышел на кухню, налил чай и подумал: кажется, мы всё-таки нашли общий язык. Или хотя бы компромисс. Главное, что теперь я знаю: «зашквар» — это моя куртка, а «имба» — это когда я говорю на его языке, даже с ошибками.
Так-то.