Так продолжалось четыре года, пока Нина не решила выяснить, кто и зачем это делает.
Сначала она списала всё на ошибку. В подъезде путали этажи, двери, звонки - ничего необычного. Но пакет появлялся снова. Всегда рано утром, когда лифт ещё не гудел, а лампа на площадке светила тускло и ровно, как в больнице.
Нина открывала дверь осторожно, не до конца. Сначала смотрела в щель, потом - вниз. Пакет стоял у коврика, чуть сдвинутый вправо, будто его ставили, примеряясь. Новый, холодный, запечатанный.
Она заносила его на кухню, ставила рядом с чайником и не сразу решалась открыть. Потом всё-таки брала ножницы, срезала угол и наливала в кружку - ровно столько, сколько нужно на один чай.
Через неделю это стало раздражать. Через месяц - тревожить.
Нина начала прислушиваться. Просыпалась раньше, стояла в прихожей босиком, держа руку на замке. Несколько раз ей казалось, что она слышит шаги - мягкие, неторопливые, с короткой паузой перед самой дверью. Будто человек останавливался, переводил дыхание и только потом наклонялся.
Но когда она резко открывала - на площадке уже никого не было.
Чушь какая-то, - говорила она вслух, ставя пакет на стол.
Голос звучал чужим в пустой кухне.
Так прошёл год. Потом второй. Потом третий.
Молоко стало частью её утра, как чайная чашка с тонкой трещиной у ручки. Она больше не искала объяснений - просто принимала это как странную привычку подъезда, как сквозняк или скрип ступеней.
Но на четвёртый год что-то сдвинулось.
В тот вечер шёл дождь. Нина возвращалась из магазина медленно, придерживая сумку обеими руками. Лестница была мокрой, пахло железом и сыростью. Она уже поднялась на свой пролёт, когда услышала шаги снизу.
Те самые.
Неторопливые. С короткой паузой перед последней ступенькой.
Нина не стала прятаться. Не ускорилась. Просто остановилась у своей двери и подождала.
Он поднялся и тоже остановился. Высокий, в тёмной куртке, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. В руке - пакет молока.
Они молчали несколько секунд. Только вода капала с перил.
Это вы, - сказала Нина. Не вопрос - констатация.
Он кивнул, будто этого было достаточно.
Зачем? - спросила она.
Он не сразу ответил. Перевёл взгляд на дверь, на коврик, на тот самый угол, куда всегда ставил пакет. Потёр большим пальцем о костяшку, словно не знал, с чего начать.
Вы меня не узнаёте, - сказал он наконец.
Нина всмотрелась внимательнее. Лицо было взрослым, чужим. Но в походке, в этой паузе перед словами... что-то дрогнуло.
Я жил здесь... давно, - продолжил он. - На первом этаже. С матерью.
Нина ничего не сказала. Только сильнее сжала ручку сумки.
Тогда... у нас не всегда было что есть, - он говорил тихо, не поднимая глаз. - Я приходил к вам. Иногда. Вы открывали.
И вот тут она вспомнила.
Худой мальчишка в слишком большой куртке. Смотрит не в глаза, а куда-то в сторону. Стоит на пороге и мнётся, не зная, как попросить.
У вас всегда было молоко, - сказал он. - Вы наливали в кружку. И давали с хлебом.
Нина медленно выдохнула.
Я... не помнила, - сказала она честно.
Я помнил, - он чуть пожал плечами. - Долго думал, как...
Он запнулся, потом просто договорил:
Вот.
Он протянул пакет. Тот самый - новый, запечатанный.
Я сначала хотел один раз, - добавил он. - Но как-то... не получилось остановиться.
Нина смотрела на пакет, потом на его руку.
Четыре года. Каждую неделю. В тишине, без звонка, без записки.
Почему не постучали? - спросила она.
Он слабо усмехнулся.
Тогда бы это было... не то.
Они снова замолчали. Дождь за окном стал тише.
Нина открыла дверь и чуть отступила в сторону.
Заходите, - сказала она.
Он покачал головой.
Не сегодня.
И поставил пакет на коврик - точно туда, куда ставил всегда.
Когда он ушёл, Нина ещё некоторое время стояла в проёме. Потом наклонилась, подняла молоко и отнесла на кухню.
Поставила рядом с чайной чашкой.
На этот раз она не стала наливать сразу. Просто провела пальцем по гладкой упаковке и едва заметно улыбнулась.
Теперь это было не чужое молоко.