— Смотри, какая прелесть! — Лена ткнула мне в нос телефоном. — Корги танцует!
Я посмотрел. Какая-то рыжая такса с ушами как у летучей мыши прыгала на задних лапах, а хозяйка пищала от умиления.
— Это собака? — спросил я.
— А кто же?
— Не знаю, — сказал я. — Что-то промежуточное между собакой и чемоданом. У него уши длиннее ног. У нормальной собаки ноги длиннее ушей. Аксиома.
— Это корги! Очень умная порода.
— Я не спорю про ум. Я спорю про статус. Это не собака. Это комнатное животное. Как хомячок, только дороже.
Лена обиделась, но я уже завёлся. Тема собак — принципиальная. У меня чёткая позиция, выверенная годами.
Собака должна жить в конуре. На улице. Возле частного дома. Всё. Точка.
Я вырос с псом Байкалом. Полдвора, лохматый, с басом, от которого у соседей люстра тряслась. Конура, сено, старый ватник сверху. Зимой снег ел, летом воду из ведра. И был счастлив. Он не знал ошейников с GPS, комбинезонов с капюшоном и собачьих психологов. Психолога он бы съел вместе с дипломом.
Собака — это зверь. Шерсть, когти, зубы, охранный инстинкт. Жить должна на улице. Бегать, лаять на почтальона, грызть палки. В минус тридцать из конуры идёт пар — и это счастье.
А теперь посмотрите на город. Женщина тащит пуделя в свитере с оленями. Пудель — потомок волков — смотрит в тоске. Какой холодно? У него шерсть! Природа всё предусмотрела. Если бы собакам нужна была одежда, они бы росли с вешалкой на спине.
Или хуже. Бульдог в кроссовках. Маленькие такие кроссовки, чтобы лапы не поранить о реагенты. А Байкал реагенты лизал — и ничего, прожил четырнадцать лет. А этот идёт, переваливаясь как космонавт в невесомости, и думает: «Господи, за что? Я же волк. Ну, почти».
Чихуахуа размером с крысу, в комбинезоне с капюшоном. Каждые три метра спотыкается.
— Кенгуру в пижаме, — сказал я Лене.
— Это собака!
— Это функциональное украшение. Как брошка. Если любой нормальный кот может навалять этому созданию — это не собака. Кот Васька из подвала одним ударом отправит его в нокаут.
— А корги? — спросила Лена.
Я задумался. Корги — это сложная категория. С одной стороны, собака. Вроде бы. Лает, ест, хвостом виляет. С другой стороны, ноги такие короткие, что брюхо практически волочится по земле. Уши такие длинные, что если сложить их вместе с ногами, получится какой-то неправильный прямоугольник. Я долго думал и пришёл к выводу: корги — это компромисс. Это собака, которая сама не знает, кто она. Природа создала её, видимо, в тот день, когда у неё закончились стандартные детали и пришлось собирать из того, что осталось.
— Корги, — сказал я, — переходное звено. Как ихтиостега. С одной стороны — рыба, с другой — земноводное. Собака в душе, но в реале — табуретка с ушами.
— Ты просто не понимаешь маленьких собак.
— Я понимаю. Это не собаки. Это компаньоны. Они не охранят дом — их мышка зашьёт. Не пасут скот — овца затопчет. Их работа — сидеть на руках и вызывать умиление. Работа плюшевого мишки.
— А ты бы хотел собаку?
— Хотел бы. Но у меня квартира. Держать собаку в квартире — издевательство. Посади волка в однушку на тридцать семь метров, заставь на пелёнку ходить. Это тюрьма. Камера предварительного заключения с прогулками во дворе.
— Многие же держат.
— Многие держат ипотеку. Это не значит, что правильно. У собаки должны быть конура, двор, свобода, возможность зарыть кость под крыльцом. А в квартире — линолеум вместо земли, сосед за стенкой вместо врага.
— Но есть маленькие собаки, которым не нужен двор?
— Тогда заводи корги. Или чихуахуа. Если собака может жить в сумке — это не собака. Если её можно положить в рюкзак и пойти в торговый центр — это не собака. Если она писает на пелёнку, потому что боится выйти на улицу — это не собака. Это комнатное животное. Ниша хомячка. Только хомячок не требует выгула в три часа ночи.
Лена задумалась. А потом спросила:
— А лабрадоры? Они большие. Их же в квартирах держат.
— Лабрадор в квартире — это преступление, — сказал я. — Ему нужен простор. Бегать, плавать, таскать палки, выкапывать ямы. В квартире он превращается в диван с ногами, который ест всё подряд и страдает ожирением. Я видел лабрадора в однушке. Он занимал полкомнаты. Лежал и смотрел в стену. В глазах — тоска по настоящей жизни. По конуре. По двору. По свободе.
Лена улыбнулась и ушла на кухню. А я остался думать о собаках. О настоящих. У которых ноги длиннее ушей. Для которых конура — не тюрьма, а дом. Мне стало немного грустно, что у меня нет дома и собаки. Но зато есть принципы. А это, как говорится, тоже немало.
Так-то.