### От авторов
Четвёртая, финальная часть нашей истории. Александр Привалов приходит в себя в странном междувременье, Ворона не отходит от него ни на шаг, а на помощь из Соловца уже спешат старые знакомые. Но успеют ли они? И что за тайну хранит Ворона — ту, о которой молчала триста лет? И кто эти странные существа, что возятся у изголовья раненого, споря о пользе березовых почек и волшебных мазей?
Итак, заключаем.
# ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
## Возвращение в Соловец и тайна Белой Вороны
### Глава 1, в которой Шурик приходит в себя и понимает, что ничего не понимает, а вокруг него хлопочут домовые
Сквозь плотную завесу беспамятства пробивался чей-то настойчивый шёпот. Вернее, не шёпот, а самый настоящий спор — громкий, сварливый, с причитаниями и возмущениями, от которого, казалось, даже стены древней церквушки начинали вибрировать.
— Я тебе говорю, надо подорожником! — голос был густой, с хрипотцой, как у старого боцмана. — Подорожник любую рану заживляет, у него сила земли! Ещё моя прапрабабка, когда татары набегали, всех подорожником ставила на ноги!
— А я говорю — крапивой! — второй голос был тоньше, визгливей, с нотками оскорблённого достоинства. — Крапива кровь останавливает, и жар снимает! Ты, старый пень, ничего не понимаешь в медицине! У неё структура, понимаешь? Молекулярная!
— Сам ты пень! Я ещё при царе Горохе лекарем был, меня сам Леший консультировал! У меня практика, а у тебя одна теория!
— А я при царе Додоне знахарствовал! У меня диплом есть — береста с печатью! И вообще, где ты видел, чтоб подорожником магические раны лечили? Тут нужен комплексный подход!
Привалов попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, как чугунные крышки люков, что он видел в московских подворотнях. Он чувствовал, что лежит на чём-то удивительно мягком — похоже, на ворохе старых тряпок или сене, и вокруг него возится несколько маленьких, шершавых существ. Воздух был спёртым, пахло пылью, ладаном и ещё чем-то кислым, напоминающим квашеную капусту.
— Очухался? — раздался знакомый каркающий голос, и сквозь пелену проступил чёрный силуэт. — Живой, значит. А то эти два горе-лекаря тебя уже заживо хоронить собирались. Я им говорю: «Труп, что ли?» А они: «Не-не, ещё дышит, но мы сейчас настойкой подлечим». Я еле оттащила.
— Ворона? — прошептал Привалов, с трудом ворочая языком. Язык казался ватным и чужим.
— Она самая. Ты только не дёргайся. Тут такое дело… мы в междувременье застряли, ты раненый, а эти двое, — она кивнула куда-то в сторону, — местные домовые. Из подвала церквушки, где мы укрылись. Увидели тебя — и давай лечить. Хорошо хоть не касторкой.
Привалов сфокусировал взгляд. Над ним склонились два странных существа, от одного вида которых любой студент-медик впал бы в ступор, а психиатр — в творческий экстаз.
Первое было лохматое, с длинной седой бородой, свалявшейся в колтуны, и с лицом, напоминающим карту мира после ядерной войны. На голове у него красовался колпак из бересты, явно собственноручного производства. Второй, напротив, был лысый, как колено, с огромными очками на носу, сделанными из двух донышек от бутылок, скреплённых проволокой. Оба были маленькие, коренастые, босые, с ногами, поросшими шерстью, и продолжали спорить, тыча друг в друга корявыми пальцами, похожими на корни столетнего дуба.
— Я говорю — компресс из лопуха! — настаивал лохматый, потрясая над Приваловым здоровенным листом лопуха, с которого капало что-то подозрительное. — У меня все домовые так лечатся! Испытанное средство!
— А я говорю — настойка на мухоморах! — парировал лысый, доставая из-за пазухи мутную склянку, внутри которой плавало нечто, отдалённо напоминающее огурец, но ядовито-зелёного цвета. — Но по чуть-чуть, по гомеопатии! Главное — микродозы!
— Да вы что, оба с ума сошли? — возмутилась Ворона, встопорщив перья так, что стала похожа на чёрный шар. — Ему пуля в боку, а вы с мухоморами! Лопухами! Где вы вообще пулю видели?
— А мы не видели, — обиженно протянул лохматый, и его борода печально обвисла. — Мы думали — ушиб. Или порча. У нас порча чаще бывает.
— У него там рана от магического взрыва, — вздохнула Ворона. — Тут нужен специалист, а не ваши припарки.
— А мы специалисты! — хором заявили оба, и в их голосах зазвучала гордость, помноженная на вековую уверенность в собственной правоте. — Мы триста лет домовых лечим! И людей тоже! Вон, помнишь, дед Макар с пятого этажа? Мы ему радикулит берёзовыми вениками вылечили!
— Дед Макар от радикулита самогонкой лечился, — фыркнула Ворона. — А вы просто мимо проходили. И вообще, у него печень больная была, а вы вениками…
Спор разгорелся с новой силой. Домовые принялись цитировать древние медицинские трактаты, выдержки из которых, судя по всему, были ими же и сочинены. Лохматый настаивал на компрессах и припарках, лысый — на гомеопатии и заговорах. Воздух в церквушке накалился от профессиональных разногласий.
Привалов чувствовал, как жар разливается по телу, пульсируя в раненом боку, и понимал, что теряет сознание. Картинка перед глазами поплыла, голоса домовых стали отдалёнными и неразборчивыми, сливаясь в одно монотонное жужжание. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в спасительную темноту, было:
— Я вызову скорую! Карр-р! То есть слетаю за подмогой! А вы тут присмотрите, но без мухоморов, без лопухов и без заговоров! Просто сидеть и молчать! Молчать, я сказала!
### Глава 2, в которой домовые продолжают спор и чуть не убивают Шурика своей заботой
Очнулся Привалов от того, что его кто-то накрывал мокрой тряпкой. Тряпка пахла плесенью, сыростью и ещё чем-то кислым, отчего защипало в носу. Он с трудом разлепил глаза и увидел прямо перед собой физиономию лохматого домового, который с чувством глубокого удовлетворения прилаживал ему на лоб очередной компресс.
— Это что? — простонал Привалов, чувствуя, как холодная жижа стекает по вискам.
— Компресс! — гордо заявил лохматый, расплываясь в беззубой улыбке. — Из квашеной капусты! Самое то от жара. Моя бабка всегда так делала. Правда, она от жара не лечилась, она его закусывала, но принцип тот же!
— А я ему настойку на шишках приготовил, — добавил лысый, подходя с другой стороны и протягивая какую-то мутную жидкость в ржавой кружке, покрытой паутиной. — На кедровых! Тридцать лет настаивал. Для такого случая не жалко. Выпей, милок, легче станет. У неё структура, понимаешь? Энергетическая!
Привалов с ужасом посмотрел на кружку. Там, в мутной жидкости, плавало что-то, отдалённо напоминающее огурец, но ядовито-зелёного цвета, и это что-то, кажется, шевелилось. От запаха у Привалова заслезились глаза.
— Я… не буду, — прошептал он, пытаясь отодвинуться, но тело не слушалось.
— Как это не будешь? — обиделись домовые хором, и их глаза наполнились неподдельной детской обидой. — Мы старались! Мы рецепт в старых книгах нашли! Ещё бабка-знахарка при царе Горохе писала!
— При каком царе Горохе? — закашлялся Привалов, чувствуя, как от кашля боль в боку простреливает до самого плеча.
— При том самом! — важно сказал лохматый, поправляя свой берестяной колпак. — Я тогда ещё молодой был, бегал по подвалам, мышей гонял. А она, бабка, всё травы собирала, настойки делала. И этот рецепт — самый лучший! От всех болезней!
— Кроме смерти, — ехидно добавил лысый, поблёскивая своими бутылочными очками.
— А смерть — это уже не болезнь, а естественный процесс, — философски заметил лохматый. — Её лечить не надо, к ней готовиться надо. А он пока не готов, видишь, глаза открывает.
Привалов понял, что если он сейчас не вмешается самым решительным образом, то эти двое горе-целителей его точно угробят своей любовью и заботой. Собрав остатки сил, он приподнялся на локте и посмотрел на них как можно твёрже, насколько позволяло его состояние.
— Слушайте, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Большое спасибо за заботу. Правда. Вы очень добрые. Но я лучше просто полежу. Без компрессов. Без настоек. Ладно?
Домовые переглянулись. Лохматый почесал бороду, лысый поправил очки.
— А может, всё-таки… — начал лохматый, с надеждой протягивая свой компресс.
— Нет! — отрезал Привалов и тут же закашлялся от резкой боли в боку. Кашель был ужасный, раздирающий, из глаз брызнули слёзы.
— Видишь, ему плохо! — засуетился лысый, хватая свою кружку. — Надо что-то делать! Может, заговор прочитать? У меня есть хороший, проверенный!
— А давай! — обрадовался лохматый, забыв про компресс. — Я знаю один заговор, ещё от татаро-монгольского ига сохранился. Мне его прапрадед передал, он при хане Батые в лекарях ходил. Не знаю, правда, кого он там лечил, но заговор сильный.
— И какой?
— «Чур-чура, хворь убирайся, на болото отправляйся, там тебе место, там тебе кочка, а тут — здоровье и мочка!»
— Где мочка? — не понял лысый, с сомнением глядя на коллегу.
— Ну, мочка уха, например. Или печёночная мочка. Главное, чтобы рифма была. В заговоре рифма — это самое главное! Без рифмы он не работает.
Привалов застонал и откинулся обратно на ворох тряпья. Эти двое были абсолютно, фантастически невыносимы, но в их суете чувствовалась такая искренняя, почти детская забота, что злиться на них было невозможно. Он уже хотел сказать что-то ещё, как вдруг в церквушке потемнело, а потом раздался знакомый, резкий, как выстрел, каркающий голос:
— А ну прекратите этот балаган! Я подмогу привела!
### Глава 3, в которой из Соловца приходит помощь, а домовые получают благодарность
В дверях показалась Ворона. Перья у неё были растрёпаны, на клюве — какая-то пыльца, но глаза горели победным огнём. А за ней, в проёме, возникли две фигуры, от одного вида которых у Привалова ёкнуло сердце, и не только от радости, но и от облегчения.
— Христобаль Хозевич! — выдохнул он. — Роман!
Первым в церквушку, чуть наклонившись, чтобы не задеть притолоку своей неизменной сомбреро, вошёл Кристобаль Хозевич Хунта. На нём был его легендарный пыльник, в руке — чемоданчик, по виду способный вместить всё что угодно, от набора отмычек до портативного ядерного реактора. За ним, шмыгая носом и держа в руках прибор, похожий на помесь вольтметра, осциллографа и патефона, следовал Роман Ойра-Ойра. Оба выглядели так, будто только что сошли со страниц «Понедельника…» — сосредоточенные, деловитые, но с хитринкой в глазах.
— Лежите, лежите, молодой человек, — прогудел Хунта, опускаясь рядом на колени с грацией человека, привыкшего к неожиданным ситуациям. Чемоданчик щёлкнул, открывшись, и внутри оказались не скальпели и бинты, а какие-то ампулы с разноцветными жидкостями, пучки сушёных трав и маленький, пульсирующий мягким светом кристалл. — Сейчас мы вас подлатаем. Роман, давай сканер.
Ойра-Ойра кивнул и направил на Привалова свой прибор. Тот засветился мягким зелёным светом, который медленно обвёл всё тело лежащего, задержавшись на раненом боку. На встроенном экранчике заплясали какие-то графики и цифры, понятные, судя по всему, только самому Роману.
— Магическое поражение, — констатировал он, поправляя очки. — Сильное, но не смертельное. Хорошо, что Ворона вовремя прилетела. Ещё пара часов таких компрессов, — он покосился на притихших домовых, — и пришлось бы лечить не только рану, но и последствия народной терапии.
— А эти двое, — Хунта кивнул на съёжившихся у стены домовых, — пытались лечить?
— Пытались, — вздохнул Привалов, чувствуя, как от зелёного света боль понемногу отступает. — Компрессами из квашеной капусты и настойкой на огурцах.
— На шишках! — обиженно пискнул лысый домовой из своего угла. — На кедровых!
— Ну, вы даёте, — усмехнулся Хунта, и его глаза заблестели. — Но за старание спасибо. Энтузиазм — это важно. Вот вам, — он протянул домовым баночку сметаны, извлечённую откуда-то из глубин чемоданчика, — угощайтесь. Заслужили. А мы уж сами.
Домовые просияли. Их лица, только что выражавшие глубочайшую обиду и крушение всех врачебных надежд, озарились счастьем. Лохматый схватил баночку, прижал её к груди, лысый тут же выхватил из-за пазухи ложку, и они в два счёта, чуть ли не кувыркаясь, исчезли в щели под полом, откуда тут же донёсся довольный чавкающий звук и приглушённый спор о том, кто больше помогал и кому, соответственно, положено больше сметаны. Только голос лохматого донёсся уже из глубины:
— Заходите ещё! Мы всегда рады! Только без ран! И без этих… мухоморщиков!
### Глава 4, в которой Ворона собирается в Соловец и рассказывает свою историю
Через пару часов, когда Хунта закончил обрабатывать рану, залив её каким-то бальзамом, от которого сразу же отступил жар, а Ойра-Ойра накачал Привалова укрепляющим зельем, вернувшим ясность мысли и лёгкость в теле, они наконец смогли поговорить.
Церквушка, в которой они укрылись, оказалась старой, заброшенной, но не лишённой мрачного очарования. Луч лунного света пробивался сквозь витражное окно с изображением какого-то святого, рассыпаясь на полу цветными бликами. Пахло сыростью, старым деревом и почему-то мятой.
— Спасибо, — сказал Привалов, глядя на Ворону, которая сидела на спинке скамьи и чистила перья. — Ты спасла меня.
— Ладно, не рассусоливай, — отмахнулась та, но по тому, как она отвела взгляд и слегка пригладила пёрышки на груди, было видно — ей приятно.
— Я должен знать, — вдруг сказал Привалов, глядя ей прямо в глаза. — Ты говорила, что была белой. Что пряталась. Но ведь это не вся история, правда?
Ворона замерла. Её чёрные глаза-бусины встретились с его взглядом. Тишина в церквушке стала абсолютной, даже домовые под полом перестали шуршать. Хунта и Ойра-Ойра деликатно отошли в сторону, делая вид, что изучают старинную фреску на стене.
Ворона долго молчала. Потом вздохнула — тяжело, по-человечьи, всем своим птичьим телом.
— Не вся, — сказала она. — Я никогда не рассказывала. Даже Осе. Но после всего, что мы пережили… ты имеешь право знать.
Она спрыгнула со спинки скамьи, подошла к блику луны на полу и села прямо в него, отчего её чёрные перья засеребрились. И начала рассказ.
— Я родилась в большом парке, рядом с прекрасным дворцом. Не спрашивай где, это не важно. Важно, что мои родители были вожаками стаи. Отец — мудрый, сильный, с глазами, в которых горел огонь, и с крыльями, размах которых я помню до сих пор. Мать — заботливая, добрая, с самым тёплым боком, к которому можно было прижаться в холодную ночь. Я была белой. Не такой, как все. Не альбинос, а просто… белая. Как первый снег. Как облако. Мать сначала хотела выкинуть меня из гнезда — позор, белая ворона в чёрной стае. Но отец не дал. Он заслонил меня собой и сказал: «Это моя дочь. И она останется». Он был вожаком, его слово было законом. Под его защитой я росла, не зная обид, не чувствуя своего отличия как проклятия.
Ворона замолчала, глядя куда-то сквозь стену, сквозь время.
— А потом пришла зима. Та зима, когда снег выпал рано и укрыл всё белым одеялом. И из дворца вышел человек с ружьём. Он не охотился на нас — он стрелял просто так. Для забавы. На снегу чёрных ворон видно было издалека. В тот день я потеряла мать и брата. Они упали прямо с неба, даже не успев вскрикнуть. Стая с криками кружила над павшими, потом отец и ещё несколько отважных опустились рядом с их телами, чтобы, как положено у ворон, молча проводить погибших. Это был наш обычай — почтить павших тишиной.
Привалов слушал, затаив дыхание. Лунный свет, казалось, стал холоднее.
— Отец держался до последнего. Он был вожаком, его долгом было защищать стаю. Он пытался увести нас подальше, прятал в чаще, но человек стрелял снова и снова, из окон, из саней, отовсюду. Когда пал отец, я почувствовала, как мир рухнул. Стая распалась — остатки её покинули это место навсегда. Я осталась одна, дольше других исполняя последний долг — сидела у тела отца, не в силах улететь. Но началась оттепель, снег быстро таял, обнажая чёрную землю. Я стала хорошей мишенью. И тогда я улетела.
Ворона снова замолчала, и в тишине было слышно, как тикают старинные часы где-то в углу церквушки.
— Я скиталась. Долго, очень долго. Я пыталась прибиться к другим стаям, но меня везде гнали. Белая ворона — предвестник несчастья, говорили они. Её нельзя принимать. Я стала изгоем. Я пряталась по лесам, по оврагам, питалась чем придётся. А вокруг всё стреляли. Я перестала бояться выстрелов, я привыкла. Только однажды, спустя много лет, я увидела того самого человека. Он лежал на дороге, возле застрявшего грузовика, мёртвый. На теле было много следов от пуль. Рядом с ним положили ещё несколько тел. Его стая погибла. Я проводила его в последний путь. И поняла: больше мне не от кого прятаться.
Она повернулась к Привалову, и в её глазах блестели настоящие слёзы — вороньи слёзы, чистые и солёные.
— Я вымазалась в саже, в грязи, в жирной дорожной пыли — и стала чёрной. Спряталась в Москве, среди миллионов людей и шума. Триста лет я боялась, что меня узнают, что снова начнётся охота. Я отрастила этот сарказм, эту колючесть, этот цинизм — как панцирь. Чтобы никто не догадался, кто я на самом деле. Но теперь… теперь мне всё равно. Пусть знают. Я — белая ворона. И я горжусь этим. Тем, что выжила. Тем, что нашла вас.
В церкви повисла такая тишина, что было слышно, как скребётся мышь где-то в подвале. Даже домовые замерли.
— Спасибо, — сказал наконец Привалов, и голос его дрогнул. — За то, что рассказала.
— Ладно, — каркнула Ворона, отворачиваясь и принимаясь чистить перья с удвоенной энергией. — Хватит соплей. Развели тут сырость. Давайте выбираться отсюда. Мне ещё в Москву, дел по горло.
### Глава 5, в которой все собираются вместе и возвращаются в Соловец
Грей, Оса, Василий, Артист и Ядвига нашлись через час. Они вышли из какого-то переулка, целые и невредимые, хоть и чуть потрёпанные. Василий был в человеческом обличье, но его одежда была испачкана чем-то похожим на сажу, а в бороде запутался клочок ваты. Ядвига, как ни странно, выглядела так, будто только что с модного показа — её шляпа сидела идеально, а макияж был безупречен. Артист что-то бормотал себе под нос, по-видимому, репетируя роль.
— А вы где были? — спросил Привалов, с трудом поднимаясь на ноги.
— В семидесятых застряли, — отмахнулся Василий, отряхивая куртку. — Там такие очереди за колбасой! Еле выбрались. А потом ещё этот… как его… магазин «Светлана»… Ядвига решила примерить там шляпку, и мы чуть не провалились в дефицит.
— Шляпка была восхитительная, — надменно заметила Ядвига. — Жаль, не подошла по размеру.
Грей открыл временной разлом. Он просто провёл рукой в воздухе, и там, где секунду назад была стена старого дома, возникло мерцающее серебристое марево, похожее на дверь из жидкого света. Они шагнули в него — все вместе, держась за руки, как дети, боящиеся потеряться в толпе.
Переход был коротким и плавным. Мерцание, лёгкое головокружение, и вот они уже стоят во дворе НИИЧАВО. Знакомые стены, покрытые диким виноградом, покосившаяся скамейка у входа, и главное — запах. Запах соловецких трав, озёрной воды и почему-то свежесваренного кофе.
На крыльце, заложив руки за спину, стоял Янус Полуэктович. Он смотрел на них с непроницаемым лицом, за которым, однако, угадывалось что-то похожее на удовлетворение. Рядом с ним маячили несколько сотрудников, делающих вид, что они крайне заняты протиркой стёкол.
— Явились, — констатировал Янус Полуэктович. Голос его звучал ровно, но в глазах плясали чёртики. — Привалов, отчёт на стол завтра утром. Подробный. С иллюстрациями. Остальные — баня и ужин. Ворона… а вы, собственно, кто?
— Это Ворона, — сказал Привалов, чувствуя, как от облегчения подкашиваются ноги. — Она с нами. И она… спасла меня.
— Вижу, что ворона, — усмехнулся директор, внимательно разглядывая птицу. — Белая, между прочим. Редкий экземпляр. Очень редкий. Добро пожаловать в Соловец. Надеюсь, вы любите кашу?
Ворона каркнула что-то неразборчивое, но по тому, как она расправила перья и гордо подняла голову, было видно — польщена. Кашу она, судя по всему, любила.
### Глава 6, в которой Ворона встречается с дальней роднёй, а Шурик пишет отчёт
Наутро Ворона улетела. Сказала — ненадолго, проведать дальнюю родню, которая, оказывается, жила в Соловецком лесу. Белые вороны, редкость невероятная, но именно здесь, под защитой института, в заповедной чаще, они водились. Старожилы говорили, что они живут на старых, ещё допетровских погостах, где их никто не тревожит.
Вернулась она через три дня — довольная, слегка растрёпанная, с каким-то особенным блеском в глазах и с новостями.
Привалов всё это время просидел над отчётом. Это было мучительно. Нужно было описать все события, но так, чтобы они не выглядели полным безумием для возможных проверяющих из министерства. Он изощрялся в эвфемизмах: «астральная проекция единорога», «временная нестабильность в районе Лосиного Острова», «контакт с представителями альтернативной реальности». Местами ему самому становилось смешно.
Когда Ворона влетела в его комнату через открытую форточку (стекло задребезжало, но выдержало), он с радостью отложил ручку.
— Ну как? — спросил он, разглядывая птицу. От неё пахло хвоей, болотным мхом и ещё чем-то древним, чистым.
— Приняли, — коротко ответила Ворона, усаживаясь на спинку стула. — Оказалось, они про меня знали. Ждали. Сказали, что белая ворона — это не проклятие, а дар. Что я могу летать там, где чёрным не пройти, видеть то, что им не видно. И что я всегда могу к ним вернуться. У них там… красиво. Тишина. И время течёт по-другому.
— И… ты станешь белой? — осторожно спросил Привалов, замирая.
Ворона каркнула так, что задребезжали стёкла и с полки упала книга.
— Ты с ума сошёл, соловецкий? — её глаза округлились от возмущения. — Я триста лет чёрная! У меня блог, подписчики, лицо канала! Представляешь заголовки: «Известная блогерша-ворона сменила имидж»? Меня же фолловеры не поймут. Половина отпишется! Да и привыкла я. Чёрный цвет стройнит, да и на карнизе незаметнее. А эти ваши белые вороны… они как элита, понимаешь? Важные, тихие, про карму рассуждают. А я — народная, московская, дворовая. Мне чёрный цвет идёт больше. И потом, — она хитро прищурилась, — если я стану белой, кто же будет комментировать новости из Москвы? Кто будет каркать на Собянина, если что не так?
— То есть ты остаёшься чёрной?
— А почему нет? — философски заметила Ворона, чистя клювом пёрышко. — Главное не цвет, главное — содержание. А содержание у меня, сам знаешь, — огого. Так и передай своим: белая ворона — это не про цвет, это про характер. А характер у меня тот ещё.
Привалов улыбнулся. Он чувствовал невероятную теплоту к этой нахальной, циничной, но такой родной птице.
— Ты удивительная, Ворона.
— Знаю, — каркнула она. — Ладно, давай отчёт дописывай. Мне ещё в Москву лететь, дел по горло. Там без меня, поди, уже такое натворили…
### Глава 7, в которой Шурик обещает вернуться, а Ворона улетает в Москву
Через неделю Привалов закончил отчёт. Тридцать страниц убористого текста, схемы, графики и даже пара фотографий (которые Оленька сделала на свой старый «Зенит», и на них, к всеобщему удивлению, действительно проявились какие-то радужные разводы). Янус Полуэктович прочитал, покивал и сказал только:
— Хорошо. Можете быть свободны. Но если что — мы знаем, где вас искать.
Настал день прощания. Соловецкое небо было высоким и прозрачным, пахло приближающейся весной и талой водой. Ворона сидела на перилах крыльца, рядом с ней стояли Привалов и Хунта. Остальные уже разошлись по своим делам — Василий досматривал сны где-то в парке, Ядвига примеряла новую шляпу, Артист репетировал с местными талантами.
— Я вернусь в Москву, — сказал Привалов Вороне на прощание. — Обязательно. Мне там ещё многое нужно увидеть. И вас всех.
— Знаю, — ответила та. — Ты теперь наш, соловецкий. Куда денешься. Только не задерживайся сильно. Москва без тебя скучать будет.
Она взлетела, сделала круг над институтом, помахав крылом на прощание, и скрылась в облаках, оставив за собой лишь едва заметный золотистый след — тот самый, от нити времени. А Привалов остался стоять на крыльце, глядя ей вслед, и думал о том, что чудеса не заканчиваются. Они просто переезжают из одного места в другое. И хорошо, когда есть куда возвращаться.
### Эпилог, в котором Ворона возвращается в Москву и встречает старых друзей
Москва встретила Ворону привычным, ни с чем не сравнимым шумом: гудками машин, звоном трамваев, неразборчивым говором толпы, запахом бензина, шаурмы и вечного ремонта дорог. Она села на свой любимый карниз у Чистых прудов, с которого открывался вид на всю набережную, и огляделась.
Вода в пруду была ещё мутной, но уже не ледяной. Утки, которые её помнили ещё утятами, плавали с важным видом, косясь на карниз. Где-то вдалеке лаяла собака — наверное, Василий в одном из своих обличий патрулировал окрестности. На Патриарших, кажется, опять буянили русалки — доносился звон разбитого стекла и заливистый женский смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков.
— Ну что, Москва, соскучилась? — каркнула она, расправляя крылья.
Город ответил привычным гулом. В этом гуле она слышала всё: и шаги миллионов людей, и вибрацию метро, и тихий шелест теней в старых переулках. Москва дышала.
Она расправила крылья и полетела в сторону штаба, лавируя между проводами и антеннами. Навстречу уже спешили Оса и Грей — Оса с неизменным компасом в руке, Грей, как всегда, босиком, но с улыбкой. А внизу, во дворе, на лавочке, уже восседал Кот Баюн с баночкой сметаны в одной лапе и ложкой в другой, напевая что-то из репертуара Вертинского:
— «Ваши пальцы пахнут ладаном… а в глазах — восточная тоска…»
— Вернулась? — спросила Оса, и в её обычно спокойных глазах мелькнула радость.
— Вернулась, — ответила Ворона, приземляясь на спинку скамейки рядом с Котом. — И, между прочим, могла бы стать белой. Представляете? Белая ворона на фоне Кремля. Красота!
— Почему же не стала? — удивился Грей, садясь рядом.
Ворона каркнула, смешно наклонив голову.
— Да ну вас, — сказала она. — Я ж блогер, лицо канала. Мой чёрный цвет уже бренд, фишка, изюминка. Представляете, если бы я вдруг побелела? Подписчики разбегутся, подумают, что я AI-генерацию сменила или вообще умерла. Да и привыкла я. Триста лет чёрной — не шутка. А белые вороны… они скучные. Всё про карму, про вечность, а я про жизнь. Про сегодня. Про то, что сейчас под клювом происходит.
— Про жизнь с сарказмом, — улыбнулась Оса.
— Именно! — довольно каркнула Ворона. — Так что я чёрная и гордая. И блог буду вести дальше. Добро пожаловать домой, говорите?
— Добро пожаловать домой, — сказал Грей.
И Ворона, чёрная, любимая, с блоговой узнаваемостью и трёхсотлетним стажем, уселась поудобнее на спинке скамейки, чувствуя, как по перьям разливается тепло. Потому что дом — это не цвет перьев. Это не стены и не город даже. Это место, где тебя ждут и где ты — лицо канала. И где всегда найдётся банка сметаны для старого друга.
Кот Баюн, не прерывая своего мурлыканья, подвинул к ней баночку.
— Угощайся, — промурлыкал он. — Вертинский, знаешь ли, хорошо идёт под сметану.
— А под твоё пение? — каркнула Ворона.
— Под моё — только ложка, — философски заметил Кот. — Но тебе даю.
И они сидели вчетвером — Оса, Грей, Ворона и Кот, — слушая, как вечер опускается на Москву, как зажигаются фонари, как город готовится к ночи, полной новых чудес, тайн и происшествий.
А где-то глубоко под землёй, у корней Золотого Древа, спал единорог, которому больше не нужно было никуда бежать. Он был дома.
*Конец четвёртой части*
*И всей повести о невероятных приключениях Шурика Привалова в Москве*
---
**P.S. От авторов:** История получилась длинная, но, кажется, неоконченная. Ворона обещала вести блог, Кот Баюн заказал новую пластинку с шансоном, единорог осваивается под Москвой, а в Соловце уже поговаривают о новой командировке. Так что, возможно, мы ещё встретимся с нашими героями. Как говорит Ворона: «Карр-р, продолжение следует… если донаты будут». Но это уже совсем другая история.
*Спасибо, что были с нами. До новых встреч в переулках времени!* 🐦⬛