В офисе появилась она словно луч солнца, пробившийся сквозь серую толщу будней. Дарья, новая секретарша — женщина лет тридцати пяти, миловидная, стройная, с модной причёской. Но дело было не в её внешности. От неё исходило тепло, какое бывает только у людей, которые нашли свой райский уголок здесь, на земле. Она буквально лучилась изнутри, и этот свет был настолько ярок, что всем хотелось протянуть к нему руки.
В её присутствии даже унылые отчёты переставали казаться такими уж тоскливыми. Что бы ни случилось — сломается принтер, закончится кофе или кому-то понадобится подмениться — Дарья появлялась с неизменной, мягкой улыбкой. Казалось, само слово «нет» было вычеркнуто из её лексикона. Злые языки в курилке, конечно, не дремали. «Спросите у неё, — хмыкал кто-то из бухгалтерии, — может, она и вагон угля разгрузит? И ещё улыбаться будет. Прямо святая невинная, аж тошно».
Но это было непоказное счастье, не маска. Это была загадка, которая зудела под кожей у каждого. Все пытались разговорить её, заглянуть за эту лучезарную оболочку, но Дарья вежливо, но твёрдо держала дистанцию.
Однажды наш офисный ловелас Толик, подловив её у кофемашины, игриво пригласил её на прогулку в выходные. В ответ он получил мягкую, но непоколебимую фразу: «В выходные я провожу время только с дочерьми». Толик опешил, а по офису прокатилась волна шока. Дети? У этой стройной, свободной женщины, которая никогда не отпрашивалась с работы раньше времени, не обсуждала детские сады и не жаловалась на школьные сценарии, есть дети? Это казалось невероятным. Она ни разу не сказала: «Надо позвонить, пришла ли Танечка из школы» или «Юлечка опять заболела». Она была словно космонавт в гермошлеме — идеальная, самодостаточная, не имеющая права на слабость.
Но как известно, нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.
В тот день Наталья из отдела продаж пришла на работу с огромным синяком под глазом, который она тщетно пыталась замаскировать тональным кремом. Обычно коллеги жалели её вполголоса, сочувствуя с ленцой, скорее из вежливости. Дарья же подошла к ней сама. В её глазах было столько искренней боли, что Наталья не выдержала. Плотину прорвало.
— А ты-то чего жалеешь?! — зашипела Наталья, глотая слёзы унижения. — Что ты вообще понимаешь в моей жизни, Дарья? У меня муж — алкаш, который руки распускает. Трое детей — то двойки, то драки, то ангина. Всё на мне, я как загнанная лошадь! А ты тут ходишь, красивая и счастливая, и учишь меня жизни…
Наталья замолчала, вытирая размазанную тушь. Дарья тяжело вздохнула, и впервые в её глазах мелькнула не та привычная радость, а глубокая, выжженная усталость.
— Хорошо, — тихо сказала она, опускаясь на стул рядом. — Расскажу. Если тебе станет легче оттого, что «красивая и счастливая» — это просто осколки, которые я склеила так, чтобы они блестели на солнце.
Она говорила ровно, словно вынимала из себя занозы одну за другой.
— У меня две дочки. Старшей десять. У неё сложный характер, учёба — сплошная головная боль. Младшей пятый год. До четырёх лет она была просто «ребёнком-инвалидом» в кавычках: больничные, антибиотики, бессонные ночи. Я уволилась, потому что сад для нас стал недоступной роскошью. Сидела дома: одну лечила и закаляла, с другой учила уроки и «разруливала» проблемы.
Но этого ада мне показалось мало. Муж решил, что нам жизненно необходимо привезти в нашу двухкомнатную квартиру свою маму. «За ней уход нужен», — сказал он. Да нужен ли? Свекровь шустро летала по квартире, аппетит у неё был отменный, а телевизор она могла смотреть сутками. Вот только обслуживать себя — увольте. Чашку чая я должна была не просто подать, а налить и забрать. Она не мыла за собой посуду. Я прозвала её про себя «Королева-мать». Я прислуживала ей в ущерб себе.
Узнав об этом, закатила истерику моя мама: «Как так? Чужую мать обслуживаешь, а родную бросила?» Притом что моя мама — активная пенсионерка: скандинавская ходьба, театры, кино. Но я обязана была помогать ей материально, раз уж мы содержим свекровь. А мы её содержали полностью. Она не тратила из своей пенсии ни копейки. Больше того, она звонила моей матери и с придыханием говорила: «Сватья, а мне сыночек новую кофточку купил». И после этого я выслушивала очередной мамин звонок с истерикой.
Чтобы этот цирк существовал, муж пахал на двух работах. Когда младшая, наконец, пошла в сад, я начала искать работу. Тут завыла свекровь: «Как же я одна останусь? Кто за мной ходить будет?» Муж встал на сторону матери, уговаривая меня остаться в четырёх стенах.
И тут я узнала, что беременна. Мы предохранялись, но случилось. Я не сказала мужу ни слова. Я просто пошла и сделала аборт. Потому что рожать ещё одного ребёнка в этом дурдоме означало подписать себе смертный приговор. Я бы не выжила физически и морально.
Но дома мне стало плохо. Вызвали скорую. И муж узнал всё. Он не спросил, как я себя чувствую. Он устроил мне скандал: «Как ты посмела? Я всегда хотел сына! Ты лишила меня такого удовольствия!» И подал на развод.
Сначала мне казалось, что земля уходит из-под ног. Я рыдала в подушку на съёмной квартире. На суде он наговорил про меня гадостей. Я была без работы и без жилья. Квартира — его добрачная. Детей оставили ему.
Теперь я живу здесь, на съёме. Дети у меня по выходным и каникулам. Мама, увидев, что я упала на самое дно, перестала истерить. Я плачу за квартиру, плачу алименты мужу, помогать матери я больше не могу физически.
— Господи, какой кошмар… — прошептала Наталья, глядя на Дарью огромными глазами. — И ты называешь это счастьем?
— Знаешь, — глаза Дарьи вдруг снова наполнились тем самым светом, но теперь он казался не загадочным, а стальным, закалённым в огне. — Мне нравится эта жизнь. Я проснулась сегодня, и сама налила себе чай. И мне не нужно никому его подавать. Мои дочери, когда приезжают, любят меня, а не путают с прислугой. Я счастлива.
Она помолчала, усмехнувшись уголком губ.
— Муж теперь ходит за мной хвостом. Умоляет вернуться. Говорит, что всё прощает. А я… я ему не прощаю. Никогда. Я не вернусь. Ни за какие коврижки.
— Не-е-ет, — выдохнула Наталья, промокая платком покрасневшие глаза, — я бы так не смогла… Это же надо было столько вытерпеть и не сломаться…
— А я смогла, — Дарья положила свою ладонь поверх Наталиной руки. — И знаешь что? Мне эта свобода нравится гораздо больше, чем та иллюзия семьи, в которой я умирала заживо.