Праздник был поводом несерьёзным — день рождения коллеги, тридцать лет, что-то среднее между «ещё не вечер» и «уже не утро». Собрались в уютном кафе с диванчиками, свечами и меню, где названия блюд занимают полстраницы, а сами блюда — половину тарелки. Народу набилось человек двенадцать, все свои, все расслабленные. Я сидел в углу, потягивал тёмное пиво и слушал, как коллеги обсуждают, кто где отдыхал, кто какую машину купил, а кто — уже не в первый раз — пытается доказать, что кофе без кофеина это не кофе, а самообман.
И тут разговор свернул на детей.
Началось всё с того, что именинница сказала: «Мы с мужем, наверное, через годик начнём пробовать». Это вызвало стандартную реакцию — женская половина стола заахала, мужская сделала вид, что занята едой. Но одна девушка, сидевшая напротив меня, вдруг отставила бокал и сказала:
— А я не хочу.
Звали её Катя. Лет двадцать пять, стильная, с маникюром, которого я никогда не запомню, потому что все эти цвета для меня делятся на «красный» и «не красный». Работала она в нашем же отделе, но мы пересекались редко — она занималась чем-то маркетинговым, а я тем, что приносит деньги, но никто толком не понимает чем.
— Не хочешь чего? — спросила именинница.
— Детей, — сказала Катя. — Вообще. И никогда.
За столом повисла пауза. Такая, знаете, когда все одновременно решают: делать вид, что ничего не произошло, или поддержать разговор. Поддержали.
— Кать, ну почему? — спросила Лена из бухгалтерии, у которой двое детей и вечно уставшие глаза.
Катя поправила волосы, сделала глоток вина и сказала тоном, каким обычно произносят речи на защите диссертации:
— Я объясню. Я считаю, что дети — это не про счастье. Это про то, как угробить свою жизнь. Свою молодость, свои деньги, свои нервы. Ты перестаёшь принадлежать себе. Ты не можешь никуда уехать, не можешь нормально выспаться, не можешь заниматься собой. Всё, что ты зарабатываешь, уходит на подгузники, репетиторов, кружки. А потом ты старая и больная, и дети всё равно не приходят. Я видела, как моя бабушка доживала. Её никто не навещал. И ради чего тогда всё это было?
Она сделала ещё глоток, набрала воздуха и продолжила:
— Я хочу прожить для себя. Хочу путешествовать, хочу делать карьеру, хочу ходить в рестораны и спать до обеда в выходные. А в старости — вот что я себе представляю: я сижу на берегу моря, в моей руке бокал дорогого французского вина, вокруг тишина, плещутся волны. И мне никто не нужен. Я сама себе хозяйка. И это счастье.
Она откинулась на спинку дивана, довольная собой, как человек, который только что доказал теорему Ферма на глазах у изумлённой публики.
За столом молчали. Именинница зачем-то смотрела в тарелку, бухгалтерша Лена открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Мужчины старательно делали вид, что обсуждают футбол. А я допил своё пиво, поставил кружку на стол и сказал:
— Кать, можно мне немножко пофилософствовать?
Она посмотрела на меня с лёгким удивлением, но кивнула. Мы с ней не были близко знакомы, и, наверное, она ожидала, что я скажу что-то вроде «каждому своё» и переведу тему. Но я почему-то разозлился. Не на неё даже, а на эту картинку: море, бокал, французское вино и полное отсутствие людей вокруг.
— Слушай, — сказал я. — Ты нарисовала красивую картину. Но давай я тебе её немного дополню.
— Дополняй, — сказала Катя с лёгкой иронией.
— Значит, так, — начал я. — Ты в старости. Сидишь на море. В руке у тебя бокал дорогого французского. Всё, как ты хотела. Вопрос: кто тебе этот бокал принёс?
Она моргнула.
— Ну, я сама, — сказала она. — Налила и принесла.
— Отлично. А кто тебе вино купил? Ты сама, конечно. В магазине. А кто в магазине вино продал? Продавец. Молодой парень, который мог бы родиться, если бы его родители, как ты, решили, что дети — это угробленная жизнь. Но они так не решили, и теперь ты можешь купить у него вино.
Она начала что-то говорить, но я не остановился.
— Дальше. Ты сидишь в шезлонге. Кто тебе этот шезлонг поставил? Мальчик, который работает в отеле. Он мог бы не родиться, если бы его мать решила «пожить для себя». Но она, видимо, не послушала таких советов. Ты заказываешь ужин в ресторане. Кто его готовит? Повар. Молодой мужчина, у которого, может быть, уже есть дети. Или только будут. Кто его обслуживает? Официант. Девушка, которая, возможно, мечтает о семье. Или уже в декрете. Но она работает, потому что её мама когда-то решила, что ребёнок — это не помеха жизни.
Катя сидела с каменным лицом. За столом стало тихо. Даже футбол перестали обсуждать.
— А теперь, — продолжил я, — давай представим, что все послушались тебя. Все, кто сейчас работает в твоём идеальном мире, — не родились. Потому что их родители «не захотели угробить жизнь». Кто тебе тогда принесёт бокал? Кто пожарит тебе рыбу? Кто уберёт номер? Кто, в конце концов, построит этот отель на берегу моря?
— Это нечестное сравнение, — сказала Катя, но голос у неё уже не был таким уверенным.
— Хорошо, — сказал я. — Давай дальше. Ты сидишь на море, пьёшь вино, смотришь на закат. Вдруг тебе становится плохо. Сердце, давление, всё, что с возрастом бывает. Кто вызовет врача? Кто приедет? Молодой фельдшер на скорой, который, если бы его родители решили не рожать, так бы и остался идеей, а не человеком. Кто будет лечить тебя в больнице? Врачи, медсёстры — все эти люди, которые когда-то были маленькими, которые орали по ночам, которые болели, которые отнимали время и деньги у своих родителей. Родителей, которые, возможно, тоже иногда думали: «Зачем мне это?»
Я взял кружку, отпил, хотя она уже была пуста.
— Или другой сценарий, — сказал я. — Скорая приехала, но везёт тебя не в больницу, а в хоспис. Потому что молодых врачей нет. Они не родились. Все, кто мог бы стать хирургом, неонатологом, фармацевтом, — их нет. И в хосписе тебя обслуживает девяностолетняя медсестра, которая еле видит и плохо слышит. Потому что молодые не пришли им на смену. И сидишь ты на этом своём море, уже не с бокалом, а с кислородной маской, и понимаешь: некого позвать на помощь. Потому что вокруг — только те, кто тоже решил «пожить для себя». А для них самих уже никто не живёт.
Катя молчала. Я, честно говоря, уже начал жалеть, что влез. Но меня понесло.
— И последнее, Кать. Ты говоришь, что видела, как бабушка доживала, и никто не приходил. Я не знаю твою бабушку, не знаю, что там было. Но я знаю, что бывает по-другому. У моей матери был инсульт три года назад. Я прилетел из другого города, ночь просидел в приёмной, потом перевёз её к себе, нашёл врачей, реабилитологов. Она сейчас ходит, говорит, даже шутит. И я не говорю, что это было легко. Но я был. Я пришёл. Потому что я её сын. Не потому, что я медсестра по вызову или соцработник. А потому, что однажды она решила «угробить свою жизнь» на меня.
Я замолчал. За столом было тихо так, что слышно было, как на кухне посуду моют.
Именинница первой нарушила молчание:
— Ой, что-то мы разговорились. Давайте тост? За меня, что ли.
Все с радостью подхватили. Задвигали стульями, зазвенели бокалами. Катя тоже подняла свой бокал, но пила медленно, глядя в окно.
Потом вечер пошёл своим чередом. Кто-то пел, кто-то танцевал, кто-то рассказывал анекдоты. Я сидел в своём углу, чувствуя себя немного дураком. Нафилософствовал, испортил человеку аппетит, а сам-то кто? Не герой, не образец для подражания. Просто мужик, у которого двое детей, ипотека и хроническое недосыпание.
Когда начали расходиться, Катя подошла ко мне сама.
— Знаешь, — сказала она, — я подумала. Ты, конечно, жёстко. Но в чём-то ты прав. Я как-то не думала с этой стороны.
— Извини, если переборщил, — сказал я. — Просто у меня, знаешь, иногда срабатывает рефлекс. Сам не пойму откуда.
— Ничего, — сказала она. — Я не обиделась. Но вино пить не перестану.
— И не надо, — сказал я. — Вино — это хорошо. Особенно если есть с кем его выпить.
Она улыбнулась и ушла.
Я вышел на улицу, вдохнул вечерний воздух и подумал: а ведь я сам недавно ругался, что дети не дают выспаться, что ремонт никак не закончить, что путешествия откладываются. И в какие-то моменты тоже, наверное, казался себе человеком, который «угробил жизнь». А потом приходишь домой, а там этот маленький человечек бежит к тебе с криком «папа!», и ты понимаешь: ну какая же это угробленная жизнь? Это, наоборот, единственная жизнь, которая имеет смысл. Потому что бокал вина на берегу моря — это, конечно, красиво. Но когда в пять утра тебя будят, чтобы показать нарисованный танк, это, знаете, тоже имеет свою прелесть.
Я поехал домой. Дома меня ждали те самые маленькие человечки, которые, если всё пойдёт по плану, когда-нибудь тоже будут спорить с кем-нибудь в кафе, доказывая, что дети — это не приговор, а, может быть, единственное, что у нас вообще есть.