Я ПРОЧИТАЛ
Детство
13 лет — прекрасный возраст. Еще не в полной степени разыгралось гормональное перестроение, провоцирующее на прослушивание грустного рэпа про телку, но девичья красота уже радует глаз и волнует сердце. Друзья еще не лысеют и не ограничивают свои интересы выплатой кредита, а проводят каждый день вместе, стараясь найти что-то необычное. Времени хватает и на спорт, придающий уверенности, и на творческие хобби, развивающие когнитивные способности. К тому же все вышеперечисленное — бесплатно, либо за это башляют родители.
Упомянутого вполне достаточно, чтобы считать жизнь в этом возрасте полноценной, и удивительным, неестественным кажется появление алкоголя в крови 13-летнего ребенка.
Однако, напротив, появление это было в высшей степени органичным и само собой разумеющимся. Родившись в самом начале нулевых, в провинциальном городе, редким исключением был тот сценарий, в котором ребенок не пробовал себя чем-то отравить. Попробовав, практически все оставляли это при себе.
Смотря на растущего человека, как на продукт восприятия и потребления окружающего, в сознании которого вырастают семена, брошенные каждым органом чувств, тогда среди этих семян обнаруживались преимущественно сорняки. Их не сажали специально с целью деструктивного влияния — их заносило ветром.
Дома — взрослые с вином в бокалах и сигаретами в зубах. Они — не бомжи и отбросы общества, они красивые молодые люди, у которых есть работа, друзья, машина и прочие блага.
В школе — их дети, уже стремящиеся подражать родителям. Девушки, чья красота волновала сердце, стали носить в школьном портфеле, кроме учебников и тетрадей, полторашку блэйзера. Друзья, искавшие что-то необычное, сочли магазин, в котором детям продают алкоголь, удовлетворяющим этому критерию поисков.
По телевизору — фильмы и сериалы про ментов, жрущих водку в своих кабинетах, и болванов-алкоголиков, выигрывающих миллионы в лотерею. В сильно отличающемся от современного интернете — буквально романтизация деструктивного образа жизни, клеймение «петухом» всех, кто весьма неловко проповедовал обратное.
Вариантов, чтобы не нажать Ctrl+V, находясь в таком Ctrl+C, — мало. Я ни в коем случае не снимаю с себя ответственность, перекладывая ее на среду: с ростом осознанности деструктив был не меньше, чем выбором, однако, появление алкоголя в том возрасте было скорее не выбором, а базовым присутствием.
Полагаю, что сейчас избежать подобного ребенку проще. Возможно, ключевую роль сыграло изменение медиаполя — телевидение с сериалами про ментов неактуально, а в интернете уже не клеймят спортсменов «петухами». Несмотря на то, что там преобладают образы рэперов, пиздаболов, пидоров, проституток и торчков, успех которых интересен детям, а идеей саморазвития многие воспитатели вертят в своих целях, само наличие этой идеи в медиа, как бы ее ни подавали, отразилось на выборе подростков. Спорт, образование, ответственность — сейчас гораздо интереснее молодым людям, чем сон в луже собственной мочи под батареей.
Наверное, изменению предпочтений, несмотря на человеческую потребность самому совершать ошибки, в это время больше, чем когда-либо, помог личный пример — недавние подростки, считавшие, что алкоголь не повлияет на их судьбы, смеявшиеся над алкашами в тельняшках, вдруг стали их напоминать. Подозреваю, как может отталкивать этот свежий образец молодых людей, недалеко ушедших в годах от подростков, ментально более близких к ним, чем родители, но уже пузатых, депрессивных, потерянных.
Некоторые же в моем возрасте уже воспитывают детей и, думаю, в воспитательном процессе учитывают факт, который усвоили на собственном опыте: говоря ребенку о вреде алкоголя, который ты пьешь, он тоже будет говорить о вреде алкоголя, который начнет пить.
Еще один тренд, ударивший по популярности алкоголя среди подростков, — мефедрон. Интересно, как скоро изменится рецепт балтийского чая?..
В любом случае, я не обладаю социологической компетенцией, характер текста сугубо личный, поэтому, как бы то ни было, в 13 лет алкоголь появился в моей жизни. В 14 — я ходил забирать только что сделанный паспорт с надписью «привет» на лбу, вышедшей из-под кисти неизвестного художника, воспользовавшегося моим спящим состоянием, в которое я впал после кутежа. В 15 я познал женщину — к тексту это не относится, но воспоминание сладкое.
К тексту и этому возрасту относится первый привод в полицию и последовавший за этим позор перед родителями за омрачение улиц города видом едва державшегося на ногах школьника, в организме которого гуляло 700 мл водки.
В 16 я окончательно переехал в Санкт-Петербург, где ограничивался преимущественно своим обществом, тогда не нуждавшимся в компании бутылки.
Заканчивая школу, старшая часть моих друзей начала перебираться в Петербург с целью поступления в университеты. Это означало повышение качества алкогольной продукции в наших организмах, а также их протекцию от людей в форме во время ночных шествий, что в 17 лет меня несказанно радовало.
Впрочем, требование к качеству выпиваемого обычно предъявляется только до определенного момента. Помню, как в то время мы, хорошо включенные, с другом-абитуриентом шатались по центру Петербурга, в окрестностях Московского вокзала. Желая продлить нашу включенность, перед самым закрытием популярной столовой, за неимением альтернатив в ближайшем пространстве, мы посетили ее и озвучили наше единственное желание уже собиравшемуся домой сотруднику — алкоголь.
Почесав затылок, он предложил:
— Ну… могу «белый русский» сделать.
Затем взял два стакана, на глаз заполнил их водкой и молоком, перемешал ложкой и вручил нам. Полагаю, это был его первый эксперимент в барменском деле.
Этот эпизод запомнился мне также потому, что, выпив «коктейль» и уехав на последнем поезде метро, дома я уснул в точности в той одежде, в которой совершал променад. По пробуждении мне нужно было только захватить портфель и пойти на уроки. Очень удобно.
Студенчество
Достигнув совершеннолетия, поступив в университет и встретив в Петербурге уже всех своих друзей, мы вели ту студенческую жизнь, которая большинству знакома. Мое 18-летие снизило КПД бомжей — они больше не были помощниками в приобретении алкоголя, а стали лишь собеседниками.
До тех пор, пока алкоголь был частью, пусть иногда даже целью совместного «досуга», — я не чувствовал пагубного влияния, нередко воздерживаясь и даже иногда настаивая на отсутствии необходимости пропитывать характер встреч спиртом. Непосредственные участники тех событий часто вспоминают о них со смехом и даже с теплом, у меня же всякое воспоминание о нетрезвом состоянии вызывает или стыд, или сожаление о том, что прекрасное время было растрачено на нечто ложное.
Если весна — это молодость года, то моя молодость началась вполне по-весеннему — с грязи.
Отношения с алкоголем вышли на другой уровень, когда питейный процесс стал допустим в одиночестве. Если раньше нужна была компания друзей, красочный территориальный фон, эмоциональное соответствие настроению кутежа, в социальной изоляции причина выпить нашлась бытовая — добиться седативного эффекта и наладить режим сна.
Успешно с этим справившись и заметив, что опьянение неплохо вписывается в рутинную будничную систему, добавляя в нее элемент веселости, я стал эпизодически практиковать одиночные попойки, а причины для этого мне нужны были все реже.
Шло время, случались события важные и неважные, моя жизнь порастала бытом. Спирт хоть и стал чаще обжигать мои внутренности, но я по‑прежнему не имел никакой сформулированной позиции на этот счет. Пью — и ладно, не пью — значит, не пью. Однако, я уже допустил алкоголь в те сферы деятельности, где его допущение практически гарантированно оказывает пагубное влияние на будущее.
Например, помню, как в прекрасном месяце мае, в светлый солнечный день, я стоял на Вознесенском проспекте, через дорогу от своего института, ожидая встречи с преподавателем, которой мне нужно было сдать последний экзамен для перевода на выпускной курс.
Пользуясь свободным временем, я не нашел ничего дурного в том, чтобы скрасить его распитием химозного, с высоким содержанием спирта, дешевого коктейля. Выпитый напиток развеселил меня, обострил восприятие приятного весеннего дня и, как уже часто со мной бывало, спровоцировал на распитие большей дозы. Вторую банку спиртосодержащего я допивал у дверей института, чувствуя вспыхнувшую уверенность в том, что экзамен уже сдан.
Войдя в кабинет, я едва связывал слова, которыми тщетно пытался объяснить свое появление. Отношения с преподавателем были натянутые. В разговоре, от которого зависел мой перевод, я активно жестикулировал и горячо чему-то возмущался. Экзамен все не сдавался. Решив оставить дальнейшие попытки закрыть сессию, вдруг сославшись на сильную усталость от образовательного процесса и желание заняться чем-то новым, я ушел в академический отпуск.
Я убеждал себя, что все сложилось в согласии с моими намерениями, а результат сложившегося будет мне полезен. Пользуясь свободным от учебы временем, я приобрел весьма интересный опыт в сфере предпринимательства, которым незамедлительно занялся.
Внешние обстоятельства напоминали развитие: самозанятость, получение водительских прав и появление автомобиля, регулярные занятия спортом, книжное чтение, творческие опыты.
На самом же деле все вышеперечисленное отходило на второй план, уступая первый тяжелевшим внутренним переживаниям. Не стану подробно на них останавливаться — скажу лишь, что они были результатом моих действий. Тогда я так не считал и реагировал на свое положение, как на удары судьбы или чего угодно.
Начиная пить, когда плохо, алкоголь становится жидкостью, в которой захлебываются. Под такую примитивную последовательность я ловко подстроился: стресс, который нужно срочно снять употреблением спиртного, обнаруживается даже там, где на самом деле все спокойно.
Механически при мне оставались полезные привычки, но то, что требовало погруженного участия, постепенно отваливалось. Например, предпринимательство: дело было напрямую связано с межличностным контактом, который нередко проходил под воздействием всаженной на рабочем месте бутылки портвейна. Я не видел в этом проблемы, ведь у меня заканчивался академический отпуск и все равно нужно было сворачиваться.
Деструктивный образ жизни, еще не систематический, но эпизодически практикуемый мной все чаще, стал угрожать не только мне, но и всему, что было в поле зрения стеклянных глаз.
В одну из летних петербургских ночей, отправив трезвость в нокдаун, я проводил время в квартире отца. Внезапным образом желание присоединиться к моему возлиянию высказали два приятеля. Я был не против. В их обществе по трезвости был нанесен уже нокаутирующий удар.
Вспомнив, что в квартире есть газово‑шумовой пистолет и патроны к нему, я, зарядив оружие, предложил расстрелять светлевшее утреннее небо. Все идею поддержали и по очереди спускали курок, вдыхая смесь запахов газа и ранней свежести, высокими децибелами сообщая создателю о своем присутствии на общественном балконе многоэтажного дома. Однако, если его покой непоколебим, то покой соседей был резко нарушен.
Скоро в квартиру позвонили, и я, по пути на лестничную площадку, формулировал какие-то мысли про Ницше и страдание, которые, как мне казалось, должны были убедить звонящего отказаться от своих претензий. Пока я справлялся с открытием тамбурной двери возмущенной соседке, к предстоящей полемике заспешили приятели. Один из них держал в руке пистолет и бормотал:
— Ну, всё — пиздец ей.
Тем не менее участия в полемике они не приняли — она прошла интимно.
Чувство эмпатии и сострадания у меня было атрофировано, поэтому к согласию мы не пришли. Не помню, чем закончился наш разговор, но хорошо помню, что уже перед сном, приподнявшись на диване, я сказал последнее слово соседке снизу, выстрелив из пистолета прямо в пол.
Сон продлился недолго — голоса, сначала приглушенные, но становящиеся все отчетливее, возвращали меня в реальность. Меня совместными усилиями будили приятели и два сотрудника полиции, вошедшие в квартиру через вежливо открытую нараспашку дверь.
Я стал подниматься, рассыпав на пол и диван этим действием немалое количество патронов для пистолета, которые во время отдыха почему‑то располагались на части пледа, укрывавшей мою грудь.
Началась полемика уже другого характера, в результате которой сотрудники, дождавшись обыск‑группы, увезли нас в отдел полиции и разместили в изоляторе временного содержания, изъяв все личные вещи и даже сняв шнурки с обуви. В ходе выяснения обстоятельств случившегося каждого водили к следователю для дачи показаний.
Мой диалог со следователем звучал дословно:
— В тюрьму сядешь.
— За что?
— Да просто так.
Вернувшись в обезьянник, где вместе с нами отдыхали еще пара человек, я разместился на подобии металлической скамейки и, опустив больную голову, стал слышать в ней голос совести.
Стыд перед семьей и страх последствий усиливали тяжесть абстинентного синдрома. Тишина задумчивости была прервана брошенной в пустоту фразой сокамерника:
— Бля… Может, в больничку скататься, размяться.
Я поинтересовался, что заключенный имеет в виду. Он ответил:
— Ну, у тебя если болит что-то, тебя обязаны в больницу отвезти. По закону, бля. Я так уже несколько раз катался, чтобы тут не сидеть!
Чувствуя, что моя свободная душа не расположена к арестантской жизни и рвется на волю, я обратился к сотрудникам с жалобой на самочувствие. Меня повезли в больницу двое полицейских, один из которых, помоложе, постоянно листал короткие видео с танцами под музыку, второй, постарше, был разговорчив, вокабулируя примерно так же, как тот заключенный, что изъявлял желание быть на моем месте, постоянно нашептывая себе под нос:
— Бля, эта система…
Женщина‑врач, почему‑то проникнувшаяся ко мне сочувствием, заявила конвою, что в моих анализах повышены лейкоциты и в изолятор мне возвращаться нельзя. Попрощавшись с полицейскими у дверей инфекционного отделения, до которого они меня провожали, приговаривая, как мне фортануло, я зашел, расписался о своем удовлетворительном самочувствии и сразу же вышел, закончив тем самым пребывание в различного рода социальных учреждениях.
Ни я, ни мои приятели, которых выпустили на следующий день, не сели в тюрьму, отделавшись штрафом в 500 рублей, хоть какое‑то время и шли разговоры об уголовном деле. От отца я, конечно же, получил пизды. Перед соседкой мы извинялись втроем, нелепо настаивая принять в качестве извинений торт, который все же пришлось есть самим.
После этих событий какое‑то время я не пил и впервые сформулировал отношение к алкоголю как к явлению темному.
Тщетно продолжались мои попытки внутреннего устройства, которые я, по слабости характера, да и просто по жизненной неопытности, не мог сделать успешными. Попытка — провал, все долго шло по такому кругу. Параллельно я заканчивал институт и отрешенно делал то, что привык делать.
Север
Получив диплом, я с неприязнью обнаруживал, что мечтательный процесс, вопреки актуальным убеждениям, не принес результатов, и то, что рвалось наружу, потребовало действия. Сказав творческому действию «потом», я брался то за одно, то за другое дело с целью заработка.
Отложенные на потом мечты, соединяясь с давлением внутреннего неустройства, побудили слабовольного юношу на переезд в другой город, смена которого, как это обычно кажется, поменяет больше, чем просто локацию.
Набив до отказа старую «Тойоту» шмотками и усадив на пассажирское кресло внезапно нарисовавшегося спутника, которому стал интересен такой вояж, мы в ночи отправились на север.
По пути туда, где я начинался, само пространство будто благословляло мое решение, ласково встречая нежным карельским утром, блестящими голубыми озерами и ярким, сказочным лесом. Полярный день удивлял своей бесконечностью, обещая со всеми поделиться светом.
Приехав в Мурманск и поселившись в пустующей квартире раннего детства, я быстро, к своему сожалению, заметил, что привез сюда все то, от чего уезжал. Устраиваясь то на одну, то на другую работу, ее выполнение не вытесняло тревоги о главном, переезд от которого увеличил не только географическую, но и эмоциональную дистанцию, сократить которую не получалось совершенно.
Вокруг все темнело, началась сырая и холодная осень. Случился алкогольный рецидив, переросший в систематическое употребление. Моя разыгравшаяся склонность к эмоциональной слабости, унынию нарушала законы физики и магнитом притягивала стекло: его содержимое, в свою очередь, или развеивало упаднический дух, или, что меня тоже вполне устраивало, сгущало его. Чем глубже было страдание, тем мне было приятнее. Прошу женщин не видеть в этой формуле сексуального подтекста.
Спорт, литература, творчество стали совершенно неинтересны и оставались при мне только как занятия, выполнив которые, я получал моральное право на пьянку.
Чтобы принять реальность, мне непременно требовалось ее исказить. Быть участником неискаженной реальности, сгорающим от вины, пересматривающим фотографии и возлагающим надежды на будущее с тем, что просит оставить, — я не хотел и стремился к обнулению такой данности.
К тому же в неискаженной реальности я сознательно боялся смерти, а напиваясь, сознание уступало место инстинкту, который вызывающе ей говорил: “давай сука”
Вино заменило воду, блэкаут стал итогом каждого дня. Как малолетняя педовка, я хотел, чтобы мои действия были для меня опасны — и они были.
Я пил запойно — преимущественно один, потому что меня не волновало, рабочий ли следующий день или выходной. Но нередко и в компании друзей, оставшихся в родном городе. С годами они поменялись, как приложения, — стали весить больше. Иногда я даже наносил ущерб государственному и частному производству, лишая работоспособности своих товарищей, настаивая на попойке посреди недели. Впрочем, настаивать было и не нужно — питейный процесс для них такой же естественный, как дыхательный. Время у них измеряется в литрах, количество выпитого — в кубометрах.
Высказывая как‑то другу утомленность процессом алкогольного самоуничтожения, он возмущенно восклицал моей ненаблюдательности:
— Ты не понимаешь! Ты сейчас живешь свою лучшую жизнь! Тебе платят деньги каждую пятницу, чтобы ты смог побухать!
В целом, в том, как складывалось общение, я видел механический алгоритм: люди собираются в заведении или дома, начинают пить. Пока речевая функция дееспособна, рассказываются истории, кто и как «исполнял» во время прошлого собрания. Затем, после отказа речевого аппарата, начинается то самое «исполнение», о котором «исполнителю» поведают при следующей встрече. И так по кругу.
Замкнутость круга слегка приоткрылась, когда исполнение вышло за ранее существующую границу.
Незадолго до нижеизложенных обстоятельств было записано видео следующего содержания: выйдя из кабака на перекур, краснощекий молодой человек, стоя в одной футболке под стеной первого снега, блестя сквозь стекло своих глаз азартом и задором, обращается к моему отцу со словами:
— Евгений Александрович, я… беру ответственность за… машину Тимура Евгеньевича, и мы с ним катаемся по городу. За мой счет. За мой… счет.
Не имея искренних возражений и явно разделяя его желание, я, будучи оператором, все же решил уточнить:
— А если въебемся?
На что получил в высшей степени однозначный и исчерпывающий ответ:
— А если въебемся, то разберемся!
Мне не очень хотелось рассказывать, чем в первую очередь запомнилась эта поездка. Однако я не раз слышал, что случившееся в ту ночь компенсирует все неприятности. Когда я с кем‑то делился планом написать текст об отказе от алкоголя, в первую очередь задавали вопрос, будет ли описана та деталь в истории, которую я хотел опустить. Несмотря на то, что формальное согласие на описание событий от лица, сыгравшего главную роль, я получил, все же его имя будет изменено. Скоро станет понятно, почему.
Предоставив для водительской практики свое транспортное средство едва державшемуся на ногах другу, который, озвучивая эту просьбу, внятно смог проговорить лишь несколько слов, я, находясь в аналогичном состоянии, молча рухнул на пассажирское сиденье. Сзади аккуратно размещались еще два недоумевающих приятеля, с подозрением относясь к происходящему.
Водитель настаивал на путешествии в живописное село, неблизкий путь к которому лежал по темной, пустынной дороге. Пассажиры сзади протестовали, но салона не покидали, рассчитывая, что водитель от намерений откажется. Мне было все равно. Мы тронулись.
Товарищ, ведя машину по трехполосной дороге в крайнем правом ряду, вносил в дизайн автомобиля свои изменения, прижимая его к отбойнику. Царапающий звук взволновал людей на заднем сиденье, и они громко стали просить водителя остановиться. Все вышли осмотреть повреждения. Каждый элемент правой части машины был поцарапан.
Увидев это, сидевший за рулем достал из кармана пачку денег, в которой были видны только десяти и сторублевые купюры, и, перебирая их, заявил, что возместит весь ущерб. Ущерб и его возмещение меня тогда не волновали.
Все вернулись в машину, я сел за руль.
Встал вопрос о будущем вечера в живописном селе, решить который временно отстраненный от управления автомобилем, обращаясь ко мне, предложил так:
— Если я уж ее подразъебал, давай я ее доразъебу!
Такая перспектива не обрадовала двух пассажиров сзади — они настаивали на возвращении в город.
Мне даже немного страшно вспоминать тот мрак, в который были окутаны мои мысли. Предположив, чем закончится такое вождение, именно этого я и захотел. Переглянувшись с приятелем, я почему‑то счел блеск в его глазах и кивок, который он мне сделал, разделением моего темного желания.
Мы озвучили решение достигнуть конца маршрута. Пассажиры сзади послали нас на хуй и пешком отправились обратно в город, находящийся уже достаточно далеко.
Несясь на летней резине со скоростью 140–160 км/ч по трассе, название которой весьма часто мелькало в новостных каналах, сообщающих об очередной аварии, которая к тому же меняла характеристики своей поверхности ввиду наступления первых заморозков, держа в одной руке бутылку виски, а в другой — руль, перед собой я видел не дорогу, а образы, которые рисовала играющая песня Murda Killa «Не дыши».
Забытье внезапно рассеялось, а звучание музыки сменилось визгом шин, лязганьем металла и грохотом ударов днища о булыжники. Машина летела по кювету, как ватрушка на большой скорости по ухабистой поверхности. В голове мелькнула молнией мысль, что авария будет смертельной. Боль, тряска и вращение.
Следующие события кажутся психоделическими. Воспоминания о них всплывают обрывками, не складываясь в целостную картину. То ли выпав, то ли самостоятельно покинув припаркованный в кювет автомобиль, я завыл от боли, которая наполняла мое тело. Перед глазами мелькала густая пелена — или ночного тумана, или исходящего от машины дыма, мистически подсвечиваемого тусклым светом фар.
Стоя в грязном овраге на смятой желтой траве, покрытой инеем, я вслушивался в разрезающее ночную тишину равномерное звучание сигнализации, уведомляющей водителя об открытой двери. Этот звук искажал восприятие реальности в том виде, в котором она тогда предстала, и заставлял чувствовать себя скорее участником авиакатастрофы, разгуливающим вдоль обломков самолета.
Подобрав с земли улетевшее каким‑то образом пальто, я укутался в него и осмотрел машину. Несмотря на то, что мне казалось, авария моментально сняла эффект опьянения, ситуацию я оценивал совершенно нетрезво и не мог сделать никаких выводов о состоянии автомобиля.
Не обнаружив своего товарища на переднем пассажирском сиденье, я открыл заднюю дверь и увидел огромную, развалившуюся фигуру с задранной вверх головой, издающую нечеловеческие, хрюкающие звуки храпения, буквально сотрясающие салон машины.
Последовательность повествования нарушается ввиду фрагментарности воспоминаний. Себя я обнаружил на переднем пассажирском сиденье. Слева, на водительском, уткнувшись в руль скрытым за капюшоном лицом, восседал мой спутник, не реагирующий ни на словесные к нему обращения, ни даже на удары монтировкой по его огромному плечу, которые я наносил, выражая тем самым свое искаженное переживание о его участи.
Следующий эпизод — апогей неестественности, перевернутости той ночи. Услышав остановившуюся на дороге машину и голоса людей, я выбежал к ним и стал громко просить об их участии. Будто предчувствуя что‑то неладное, один из потенциальных спасителей стал аккуратно спускаться в направлении к нам.
В этот момент на сцену вышел Н., доселе не подававший признаков жизни. Гости нашего кювета замерли. Не придавая значения ничему, кроме позыва собственного организма, Н. спустил штаны, оголив все, что было под ними, стоя у водительской двери, оперся на нее, встав в позу человека, которого принимают опера, и, кряхтя, начал испражняться.
Ввиду занимаемого им положения «стоя» процесс дефекации не мог пройти бесследно. Опустошив кишечник, Н. воспользовался влажными салфетками (хоть в этом и не было никакого смысла) и покинул реальность, заняв прежнее положение на водительском сиденье.
Пораженный наблюдатель моментально принял решение не принимать участия в деле подобных элементов и поспешно вернулся к ожидавшему его спутнику. Прекрасно его понимая, я не цеплялся за тающую возможность решить ситуацию с помощью этих людей.
Еще раз осмотрев уже внимательно машину, стало понятно, что даже если вытянуть ее из кювета — уехать на ней не получится. Куски резины были разбросаны в случайных местах, левые переднее и заднее колеса остались голыми. Машина пропахала своим телом метров 50 земли, оставив углубление, напоминающее готовый военный окоп.
Завести автомобиль, чтобы включить печку, не получалось — ключ, который я сломал коленом в процессе аварийного полета, застрял в замке. Аккумулятор быстро разрядился.
Постепенно захватывающий небо рассвет пугал меня, сообщая о приближающихся последствиях. Обосранец снова не подавал признаков жизни. Молча замерзая в салоне, мысли, сам факт их наличия, были мне отвратительны. Перспектива замерзнуть, оставшись в этом овраге, казалась мне привлекательнее перспективы разбираться со случившимся.
Какое-то время я просто с надеждой ждал, что салон машины станет криокамерой, остановившей процессы жизнедеятельности. Этого все не случалось, рассвело окончательно, и я вдруг проявил эмпатию, подумав, что спящий на водительском сиденье, вероятно, не рассчитывает на вечный сон.
Прошло еще несколько времени. Объяснившись с остановившимися трудовыми мигрантами, я договорился, чтобы нас отвезли в город. Совместными усилиями растолкав и затем затолкав спящего на новое спальное место, мы поехали. Уезжать, кстати, пришлось на двух машинах, так как одна из них перевозила биологически опасный материал, который, как мне рассказали, изредка просыпался и спрашивал о неприятном запахе, не подозревая, что его источником был сам.
Достигнув конца маршрута, мы вместе с постепенно осознающим, но оказавшимся неспособным объяснить свои действия Н. рассчитались с водителями и пошли домой, рассмеявшись в лифте. Н. отмылся, проспался и, как сам выразился, «пошлепал» домой.
Машину на следующий день забрали автовозом, я поставил ее на стоянку и через какое-то время продал киргизам, не понеся, в целом, серьезных убытков. Описав события выше, я все же возражу друзьям — я бы предпочел сейчас ездить на машине, а не рассказывать, как мой кореш обосрался, оперевшись на ее остатки.
Авария хоть и произвела на меня шокирующее впечатление, на которое особенно повлиял вид дороги из окна автовоза, сообщавший о невероятном везении, давшем жизни второй шанс (наш кювет был единственным местом, лишенным и деревьев, и озер, и увесистых валунов, случись бы подобное на любом другом отрезке — ушибами не отделаться), этим шансом я пользоваться не спешил.
Запой продолжался. Я не хотел пить, я хотел причинять себе вред. Город взяла в плен полярная ночь, и замели снега. Казалось, зима будет вечной.
На новогодние праздники я уехал в Петербург. Даже пьяное вождение не представляло той опасности, которую представляли дозы алкоголя, которые я употреблял. Я не нашел в Петербурге славы, но меня носили на руках. Семья, ложь которой была главным инструментом в общении, впервые наглядно увидела все, что я скрывал. Не желая пугать родных, я поспешно вернулся в Мурманск.
В Петербурге я узнал, что будущее, провальные попытки построение которого являлись основой моей душевной нестабильности, построить стало невозможно. Уже по рефлекторной схеме, будто прописывая двоечку, я отказывался принимать очевидную действительность, а затем ее искажал.
На самом деле, сейчас я понимаю, что то, что я тогда пытался устроить, не могло устроиться. Особенное подтверждение этому я нахожу в том, что сильно позже, уже бросив пить и стараясь наполнить голову жизнеутверждающими идеями, делался еще один, последний танец, однако и в нем не было гармонии в движениях. В конце концов, всегда лучшее подтверждение тому, что что-то не должно устроиться в том, что оно не устроилось. Мне было сложно это принять, потому что единственную причину я видел в своей вине, полагая, что могу все изменить. Тем не менее, конфет больше нет.
Победа
Ни аварии, ни передозировки на грани комы не опускали занавес. События безостановочно совершались, и нужно было либо принимать в них участие, либо продолжать методичное самоистребление. Первая болезненная реакция на несовершенство своих поступков во взрослом мире оказалась для меня весомой причиной выбирать второе.
Вложенное ли в меня системой влияний жизнелюбие, взявшая ли свое молодость, жалость ли к испуганной семье, страх ли или простая усталость — одновременное ли действие всего перечисленного, так или иначе, я увидел альтернативу самоистреблению. Мне очень повезло не сделать первое разочарование причиной настоящей трагедии.
Мой покойный дед, отдавший Богу душу в девятый день моего рождения, пил всю жизнь. Из-за этого она и оборвалась. Восстанавливая память о нем, как о человеке, который меня ни разу не обидел и всегда был ласков, я как-то обратился к маме с вопросом, что он делал, когда напивался. Она отвечала:
— Да ничего. Выпьет, сядет в кресло у телевизора и смотрит мультики.
— Какие — спрашиваю. — Мультики?
— Обычные, детские мультики. Капитана Врунгеля очень любил.
Темное, кажущееся неразрешимым внутреннее противоречие не подталкивало его, как меня, на громкое, агрессивное и буйное выражение оного, но подтолкнуло к плачевному, тихому финалу, заставив заживо сгорать, видя на экране телевизора уплывающий корабль «Беда».
И хоть я проникнут к нему нежным состраданием, я понимаю теперь, что, каким бы справедливым ни казалось сознательное, постепенное самоубийство из-за темноты внутренних противоречий, человек их гораздо сильнее. Спокойно спи.
Мне очень запомнился факт из биографии Юрия Мамлеева, который, закончив роман «Шатуны», ужаснулся и спросил себя: “неужели это я написал?”
На написанное в этом тексте я реагирую почти аналогично — неужели это было со мной? Разумеется, люди под действием алкоголя (и не только) совершают и более страшные вещи, но я никогда не думал, что, оглянувшись назад, охарактеризую немалое количество своих поступков, как маргинальные.
Решившись на развитие альтернативы, глубокой январской ночью я допил последнюю бутылку и утром уже считал трезвость своей принципиальной позицией. Как Плутон, я вышел из системы. Твердость намерения, особенно свойственная в начале соскока, помогла не испытывать больших искушений — с ними я боролся сильно позже.
Включив в рацион безалкогольную имитацию алкогольных напитков и составив информационную диету, добавив в нее преимущественно спортивную и радикально здоровую повестку, я неуклюже стал устраиваться в чистой реальности.
Не соглашусь с мнением большинства о срочной необходимости отказываться от общества, время в котором проводилось в нетрезвом состоянии. Напротив, в этом обществе я стал появляться чаще, уже считая себя вправе читать лекции «пьяным мразям» об их морально-нравственном упадке. Призывы присоединиться к распитию лишь укрепляли мои намерения этого не делать. Спустя время выход из этого общества происходит сам собой — становится жалко смотреть на тех, кого ты знал с самого детства, в их самом неприглядном виде.
Не желая более, кроме как с туристической целью покидать Петербурга, я вернулся. Разумеется, никаких резких, неожиданных изменений не произошло. Отказ от зависимости и систематического саморазрушения — не достижение и не положительный процесс, а только прекращение отрицательного. Стоит рассчитывать лишь на постепенную, методичную интеграцию в большую жизнь и свое дело — этим я занят и сейчас.
В этой тишине и постепенности и рождаются искушения, завернутые в призыв к свободе, якобы утраченной. В час томления или усталости от рутины в голове рисуется маршрут до вино-водочного, приобретения в котором сделают рутину красочной, сносной. В час наблюдения за обществом, распивающим алкоголь, но сохраняющим контроль за своими действиями, хочется к ним присоединиться и снять этот контроль, призвать к шуму, безумию и разрушению.
Больная страсть к страданию призывала меня вновь очароваться его иллюзорной глубиной и сыграть роль Мармеладова. Год трезвости был важным периодом — многие ждали, когда я успешно справлюсь, поддерживая и хваля меня. Выслушивая панегирики, голос в голове буквально умолял меня произвести на всех разочаровывающий эффект и показательно приступить к возлиянию, за которым последует танец визитов в подвальные забегаловки с липкими столами, где мне будет больно и, будто бы, хорошо.
До отказа от алкоголя было множество ситуаций, когда я не хотел пить, выпивал, а потом жалел об этом. После отказа не было ни одной ситуации, где я хотел выпить, воздерживался и потом жалел о воздержании.
Так получилось, что во взрослую жизнь я вступил, будучи не самым достойным и благородным человеком. Многие поступки, которые я совершал, не умея поступать иначе, причиняли живому, любящему меня, боль. Вину я либо заглушал, либо разжигал до крайности вином, ошибочно считая второе, как заслуженное страдание, процессом очищающим.
События, утопленные в нетрезвой пустоте, можно вспомнить и рассказать за час, она забрала — годы.
Несмотря на вполне однозначный посыл текста, на положительность выводов и твердость настоящей позиции, я также понимаю, что я, как шаурма — просто Вася. Едва ли в 24 года мне открыта глубокая истина, едва ли я имею право кого-то к ней призывать. Вся страна пила или пьет, таких историй миллионы.
Я рассказал свою.
t.me/maydaymaynight
