Военный трибунал — это не то место, где ждёшь увидеть женщину в офицерской форме с Георгиевской медалью на груди. Но декабрь 1914 года вообще был богат на сюрпризы. Месяц назад она летела над передовой за штурвалом боевого самолёта. Теперь сидела перед судьями, и ей зачитывали обвинение в шпионаже в пользу Германии. Той самой, над которой она только что делала разведывательные вылеты. Приговор — расстрел. Несправедливость такого масштаба в её жизни случалась не впервые. И, как выяснится потом, не в последний раз.
Купеческая дочь, которой было мало всего
Петербург, богатая купеческая семья, Смольный институт — и потом Рим, учиться пению. Отец прочил тихую достойную судьбу, и поначалу всё шло по расписанию.
Муж нашёлся подходящий — князь Шаховской, архитектор, потомок рюриковичей. Красиво. Респектабельно. Скучно.
Евгения расписание не читала. Вместо светских приёмов — стрельбища и душные гаражи, твёрдая рука и стойкий запах машинного масла. Муж, судя по всему, не вполне понял, на ком женился. Такие женщины в любую клетку вносят сквозняк.
Небо и Абрамович
А потом она увидела аэроплан — на авиационной неделе в Петербурге — и что-то защёлкнулось внутри намертво.
В России женщин в лётные школы не брали в принципе. Евгения уехала в Германию, поступила в школу при аэродроме Йоханнисталь под Берлином. Там появился наставник — шеф-пилот Всеволод Абрамович, негласный король аэродрома, тихий и блестящий. Отношения вышли далеко за пределы учебной кабины.
Закончилось всё международным дипломом авиатора и фразой в интервью, брошенной почти кокетливо: «Даже погибнуть при таких условиях — красивая смерть. Я — обречённая». Она ещё не знала, насколько окажется права.
Падение
Весной следующего года они взлетели вместе — Евгения за штурвалом, Абрамович рядом. Аэроплан поднялся на восемь метров, когда сверху прошёл другой самолёт. Воздушная воронка швырнула биплан в сторону. Евгения потянула штурвал — слишком резко, слишком поздно. Машина перевернулась и рухнула.
Абрамович умер в тот же день. Она выжила — ушибы, переломы, ничего смертельного снаружи. Всё по-настоящему серьёзное осталось внутри.
Пресса не церемонилась: одни писали о трагической случайности, другие — о неоправданном манёвре. Она объявила, что больше никогда не сядет за штурвал. Вернулась в Петербург — и там её ждал человек, который правил чужими судьбами тихо, негласно и совершенно безраздельно. Звали его Григорий Распутин.
Распутин: целитель, опиум, ходатай
Распутин в те годы был фигурой, которую одни считали святым, другие — шарлатаном, третьи умудрялись считать и тем и другим одновременно. К нему везли больных, сломленных, отчаявшихся. Евгению привели после катастрофы — говорили, что он умеет лечить не только тело.
Он действительно умел. Только методы были своеобразные. Среди прочего — опиум, который давал пациентам якобы в целебных целях. Евгения подсела быстро. Зависимость осталась с ней до конца жизни.
Дальше началось то, что светское общество обсуждало вполголоса и с нескрываемым интересом. Она бросила мужа, детей, особняк — и несколько лет почти не отходила от Распутина. Следовала за ним, входила в ближний круг, присутствовала на его знаменитых приёмах.
Что именно держало — искренняя привязанность, зависимость или просто рядом с ним не надо было притворяться приличной княгиней — история умалчивает. Но вот что точно: именно он потом дважды спасёт ей жизнь. Человек, который её сломал, окажется единственным, кто за неё заступится.
Первая в мире — и сразу под расстрел
Когда началась война, Евгения пошла сестрой милосердия в санитарный поезд. Ненадолго. Бинты и носилки — явно не её история. Она начала забрасывать командование прошениями о зачислении в авиаотряд. Ей отказывали.
Женщина на фронте, за штурвалом боевого самолёта — это было за пределами военного воображения. Тогда снова вмешался Распутин. Через царскую семью, к которой имел прямой доступ, он добился личного распоряжения Николая II. Евгению зачислили в 1-й армейский авиаотряд Северо-Западного фронта — прапорщиком. Первая в мире женщина-военный лётчик.
Она летала на разведку, корректировала огонь артиллерии. Продолжалось это меньше двух месяцев. В конце декабря её отчислили из отряда и немедленно арестовали — контрразведка припомнила немецкий диплом и связи в Германии. Обвинение в шпионаже. Смертный приговор.
Снова Распутин — и снова помогло. Николай II заменил расстрел пожизненным заключением в монастырской тюрьме. Агенты наружного наблюдения ещё в 1916 году фиксировали в своих отчётах: осуждённая Шаховская наносит визиты Распутину. Даже из монастыря.
Революция, ЧК, конец
Февральская революция распахнула двери монастырской тюрьмы. Евгению освободили, обвинения сняли, объявили жертвой царского режима.
Какое-то время она работала в Гатчинском музее — закончилось это арестом за растрату. Потом — Киев, должность следователя в губернской ЧК. Говорили, что на допросах она была жестока. Наркотики никуда не делись.
Осенью 1920 года она погибла в перестрелке. С коллегами-чекистами. Ей было тридцать лет.