Толе Уфимцеву шестнадцать было, когда в середине тридцатых годов его старший брат Иван женился на тихой и скромной Лукерье. Он привёл её в семью, и от присутствия в доме нового человека ничего будто и не поменялось. Такой она были скромницей и тихоней, не было в ней ни яркости, ни огонька.
- Ванька твой мог бы и получше кого найти, - говорила Антонине Уфимцевой соседка Надежда, - парень он видный, уж какие красавицы на него поглядывают, а он на Луше женился.
- С лица воду не пить, - пожимала плечами Тоня, - а Лушка хорошая жена, покладистая, да работящая.
- То, что покладистая, оно, конечно, хорошо, - соглашалась соседка, - но мужик ведь на красоту смотрит. Коли жена серая и блёклая, так на других засматриваться начнёт.
Нахмурилась Тоня. Не слушала она никогда деревенских кумушек, и сама зря языком не трепала. Все Уфимцевы такие были – в чужие дела нос не совали, никого не осуждали, честно трудились и в помощи никому не отказывали. В другой раз нипочём бы не стала Надьку смущать, плохое говорить, но уж больно задели её слова соседки о сыне и невестке.
- Это от того ты Федору рога, не стыдясь, наставляешь, что он серый да блёклый?
- Чего несёшь-то, глупая? – ахнула Надька - не ожидала она такой хлёсткой правды от сдержанной Антонины.
- От тебя научилась, соседка, - усмехнулась Тоня, - молоть языком, не думая, умения много не надо. Может поймёшь, что не надобно на людей наговаривать. Луша верная жена моему сыну, а мне невестка послушная, хозяйка трудолюбивая. Вот помирать решу, спокойно мне будет, что дом в надёжных руках.
Поворчала ещё о своём недовольная Надежда, да отстала от соседки. Хотела языком потрепать, да отпор получила. Вот и не подходила она больше к Тоне.
Сама же Антонина хотя и защищала Лукерью, но тепла к ней особого не испытывала. Она не обижала невестку, не бранила – да и не за что было злобствовать на неё. Луша исполняла все, что от неё требовалось, от работы не отлынивала.
Но хотелось порой Тоне хоть улыбку на её лице увидеть. Да, Бог с ней, с улыбкой-то – нахмурилась бы из-за чего, недовольство выказала! Но ничего подобного не случалось, не было эмоций.
Вот и решила свекровь, что не надо будить лихо, пока оно тихо. У других-то невестки часто с гонором – и нет мира в доме, а у Уфимцевых всё ладно, и на том спасибо.
Порой Тоня задумывалась, чем привлекла Луша ее старшего сына, высокого, статного парня, трудолюбивого и достойного. Не злословила, как Надя и вслух своих мыслей не выказывала, а всё ж удивлялась.
Как-то задала этот вопрос она сыну, а тот и ответил:
- Потому что, мам, я по-настоящему её люблю.
Иван, судя по всему, вполне доволен был своим браком. Не нужны ему оказались красавицы писаные, да озорницы смешливые. Смотрел он на свою молчунью, и душа его радовалась.
****
Через год после свадьбы у молодых супругов сынок Слава родился – крепкий, здоровый мальчуган. Ходила за ним Луша, как медведица за медвежонком. И пеленала, и кормила, по ночам на каждый писк вставала. Чистенький всегда малыш был, ухоженный.
Но помнила себя Тоня, когда сыновья у неё малышами были. Она ж каждый пальчик целовала, песенки напевала, ласковые слова бормотала и наглядеться не могла. А у Луши такого не было.
Сама Антонина давно овдовела. Сыновья Иван и Анатолий для неё большой поддержкой были. Оба взяли на себя заботу о матери, и о доме. С самого детства они были дружны, несмотря на разницу в возрасте – целых семь лет. Вот и, повзрослев, хозяйством занимались сообща, без ссор и лишних разговоров.
Тоне завидовали, что таких сыновей вырастила – красивых, здоровых, рукастых. И девчонки за ними бегали, и матери желали своих дочек за них выдавать. Когда Иван женился на Луше, всё внимание стало Тольке доставаться. Впрочем, самые бесстыдницы и перед женатым Уфимцевым хвостами крутили.
Жила бы эта добрая семья, бед не знала. Родили бы Ваня с Лукерьей ещё детей, а там, глядишь, Толик женился бы тоже, дети пошли бы. Но в июне 1941 года Гитлер напал на Советский союз, и отправились братья воевать.
***
Тоня осталась с невесткой и внуком. Она писала письма обоим сыновьям, а когда получала ответ, светилась от счастья. Первое время свекрови казалось, что Луше будто всё равно – есть письмо от Вани или нет. Но стала она лучше узнавать невестку и поняла, что совсем не была она чёрствой. Внутри переживала, и плакала, и радовалась, но показать чувств не умела.
А потом корила себя свекровь за любопытство, но заглянула в письмо, что писала невестка мужу. И такой любовью были наполнены неровные строчки, таким сдержанным волнением и тихой нежностью, что расплакалась Тоня. С того момента сама теплее относилась к Лукерье, дочкой стала называть.
Когда братья Уфимцевы уходили на фронт, их вся деревня провожала. А уж вокруг Тольки все девчата собрались – и те, что красавицы, и что не очень.
Чтобы не обижать никого, из всего "цветника" парень выбрал тринадцатилетнюю Аську. Она просто стояла неподалеку. Дитя ж совсем, и не соперница местным красоткам!
Но вдруг взял её Толька за руку, приблизил к себе да обнял нежно, как сестрёнку. А потом нахмурился, коснулся пальцем кончика её носа, затем этим же пальцем погрозил:
- Ты, Аська, давай, не балуй! Бабку с дедом слушайся, матушке помогай!
- А чего это, не балуй-то? – задорно спросила девчонка.
- А то, что знаю я тебя, - насмешливо отозвался Толя, - знаю я, как избаловали тебя мать с отцом. Вся деревня от тебя плачет! Так что давай, пока меня нет, ума набирайся! Я вернусь, погляжу. А как подрастешь, так замуж тебя возьму, коли себя будешь вести хорошо.
Люди в толпе добродушно засмеялись. Да уж, про Аську Бондареву все знали. Она ведь поздно родилась у матери с отцом. Один за другим рождались у них сыновья да помирали от неведомой хвори в младенчестве. А когда уж думали, что не видать им детей, родилась Ася – бойкая и хорошенькая девчушка.
Забаловали её родители, ни в чём отказа не знала егоза. И платья с городской ярмарки ей возили, и сапожки Аське отец такие прикупил, что девчата от зависти вздыхали.
Аське всё с рук сходило, хотя озорничала она не меньше других. Залезала на высоченные деревья, перелезала через заборы и груши воровала в колхозном саду. А как-то раз на свадьбе утащила фату у невесты и надела её на свинью.
Вот потеха была! Многие в том намёк увидели, невеста-то на хрюшку сама походила. Да и с характером плохим, что не жалко потешаться было. А уж когда завизжала, увидев, что свинья разгуливает в её фате, так и вовсе гостей развеселила.
- Визжит-то, визжит как поросёнок! Не отличишь ведь, - шептались в толпе.
Невеста топала ногами и злилась. Гости для виду сочувствовали, но в целом "представлению" радовались. А вот отец невесты очень недоволен был, что его дочь на посмешище выставили. Как прознал, кто набедокурил, громко заявил, что надо бы негодницу высечь.
И тогда еще больше потешаться стала толпа. Знали ведь, что проказницу Аську ни отец, ни мать даже бранить не станут. А уж сечь любимую озорницу точно не будут!
Впрочем, обескураженный выходкой дочери, Тимофей поговорил всё-таки с ней. Сказал, что нельзя так людей обижать, даже если тебе они не очень нравятся.
- Ну или рылом не вышли, - кивнула тогда Ася.
- Как это? – удивился отец.
- Нельзя обижать людей, даже если они мне не нравятся или рылом не вышли! - объяснила девчонка.
- Ох, дочка-дочка! – покачал головой отец. – В кого ж ты у меня такая, а?
****
Вот такой была Аська, каждый знал о её проделках. Потому, когда Толя, прощаясь, дал девочке шутливое наставление, никого это не удивило. Сама же Ася серьёзно поглядела на него и кивнула.
- Ты там скорее немцев бей и возвращайся.
- Вернусь, Ась, конечно, вернусь. И очень скоро. Нам этих немцев побить – как орешки поколоть.
- Ко мне возвращайся, женой твоей буду!
- Ну, конечно, к тебе, к кому ж ещё! Так что жди! Подрастешь и свадьбу сыграем.
Последнюю фразу Толя произнёс тоже в шутку. Надо ж было прощальные слёзы как-то осушить. А то ведь матушка плакала, соседки рыдали, провожая Уфимцевых. Вот он и сказал то, что всех повеселило.
Но Аська задорно так сверкнула глазами, хихикнула и торжествующе поглядела на девушек. Ни одной из них не стать женой Толи Уфимцева! А вот она, Ася, выйдет замуж за него! И вся деревня на этой свадьбе гулять будет.
***
Тревожные времена наступили. Письма с фронта то приходили, то месяцами не было от братьев никаких вестей.
Пребывая в разлуке с сыновьями, Тоня очень сблизилась с Лукерьей. Полюбила она невестку всей душой. Потому, когда в сорок третьем пришла похоронка на Ивана, плакала Антонина не только из-за сына, но и из-за Луши. Как ей, бедной, жить на этом свете?
Она ведь нелюдимая, молчаливая, ни родных у неё нет, ни подруг.
Полные горечи и переживаний письма писала Антонина младшему своему сыну. И много в этих посланиях было тревоги за Лушу и Славу. Сынок-то Ивана, похоже, в мать пошёл, рос тихим и молчаливым.
В сорок четвёртом Тоня стала болеть сильно. То ли тосковала по сыну, то ли хворь какая внутри завелась. И терзала несчастную эта хворь-тоска, мучила нещадно, и Луша, хотя и не показывала своей тревоги, не отходила от свекрови ни на шаг.
Заботилась о ней так, как не всякая дочь о родной матери печься станет. Сидела она ночами у постели больной, кормила с ложечки, когда та ослабла, мыла и держала за руку. А в последнюю ночь, переживая предсмертную агонию свекрови, она шептала ей "мама, мамочка". И последнее, что увидела Антонина – слезу, что упала с глаз, которые всегда казались такими пустыми, бесцветными и безразличными.