Подруга жалела её всю дорогу. Три часа, не останавливаясь. Аромат маминых пирожков из сумки мешался с запахом чужих духов — и Тамара думала: сколько же лет она вот так сидела и слушала, не говоря главного. На платформе она наконец скажет — но не словами.
Электричка отходила в половину десятого.
Тамара пришла заранее, выбрала место у окна, поставила сумку на полку и стала смотреть, как платформа медленно уплывает назад. Привычное движение — и сразу легче.
Ярославль она любила именно так, на расстоянии вытянутой руки: когда уже едешь, но ещё видишь. Вон та водонапорная башня в конце улицы. Вон знакомый угол с булочной, где в детстве продавали слойки с повидлом. Вон дорожка вдоль путей, по которой она ходила в школу срезая путь и каждый раз думала, что нельзя, но всё равно ходила.
Четыре дня пролетели быстро и очень хорошо.
Машина стояла в сервисе, Антон остался в Москве с детьми — у Миши тренировки три раза в неделю, Варя готовилась к контрольной. Тамара приехала одна, на электричке, с небольшой сумкой и твёрдым намерением просто побыть дома. Не спешить. Не звонить по работе. Поспать, сколько захочется.
Мама встретила её у калитки, обняла и сразу потащила на кухню: «Ты похудела, я вижу, не спорь». Тамара не спорила. Сидела за столом, пила чай из старой кружки в горошек и чувствовала, как где-то внутри потихоньку всё расправляется.
Потом приехала двоюродная сестра Галя с мужем, потом ещё кто-то — родственники, соседи, люди, знакомые с детства. Мама накрывала стол, не спрашивая, нужно ли, просто накрывала — потому что так принято, потому что иначе не умеет. Отец доставал из погреба варенье, которое «только для своих». Говорили обо всём сразу, перебивали друг друга, смеялись над старыми историями, которые давно знают наизусть, но всё равно рассказывают заново.
Варя и Миша звонили каждый день. По вечерам Тамара садилась с телефоном к окну, и они наперебой рассказывали про тренировку, про контрольную, про кота соседей, который опять пробрался на их лестничную клетку. Антон маячил где-то за их плечами, иногда говорил что-то коротко, иногда просто кивал. «Возвращайся скорее», — сказала Варя вчера вечером. «Мы приедем к бабушке и дедушке, как только машина будет готова», — пообещала Тамара. «Обещаешь?» — «Обещаю».
Родители провожали её утром. Мама сунула в сумку контейнер с пирожками — с капустой и с рисом, чтобы хватило и детям. Отец похлопал по плечу и сказал своё обычное: «Ну, давай». Потом, уже когда Тамара садилась в такси, добавил вдогонку: «Передай Антону привет. И детям».
Она передаст.
Поезд набирал скорость. За окном тянулись поля, бледные в утреннем свете. Тамара прикрыла глаза и просто сидела — без телефона, без наушников, без мыслей о делах.
Она не сразу услышала голос из тамбура. Сначала просто почувствовала сквозняк и громкий смех. Потом:
— Томка! Господи, это ты?
Тамара открыла глаза.
***
В проходе стояла Светлана Рыжова.
Стройная, в ярко-красной куртке, с большой клетчатой сумкой через плечо, крашеная блондинка с помадой под цвет куртки. Смотрела на Тамару с таким восторгом, будто обнаружила её не в утренней электричке, а где-то в совершенно невозможном месте.
— Привет, Света, — сказала Тамара.
Света плюхнулась напротив, не спрашивая. Поставила сумку рядом, расстегнула куртку, огляделась с видом человека, которому везде хорошо.
— Вот это встреча! Надо же. Сколько лет, Том. Ты совсем не изменилась, честное слово. Ты что, не стареешь?
— Старею, — сказала Тамара.
— Да ладно. — Света разглядывала её с искренним удивлением. — Кожа вообще как у девочки. Что мажешь?
— Да ничего особенного.
Тамара смотрела на Свету спокойно. Замечала то, что та, судя по всему, замечала в себе и сама: глубокие складки у рта, которые не убирает никакая косметика, усталость вокруг глаз. Выглядит лет на пять старше, если не больше.
— Ой, ну ещё бы. — Света откинулась на спинку с видом человека, который честно заработал каждую свою морщину. — Ты же в своём городке живёшь, тихо, спокойно. Без детей, без московской беготни, без нервов. Вот и не стареешь. Это мы тут изнашиваемся. Ритм другой, понимаешь. Да и дочь — это не только радость, это ответственность. Я Алинку одна поднимаю. Это тебе не в тишине сидеть.
Тамара ничего не ответила.
— Я тут к маме приезжала. — Она достала термос, налила в крышку. — Привезла продуктов, подарков — она рада. И сама обратно набила, сама видишь. — Кивок на клетчатый баул. — Мама всегда наготовит, насует всего.
— В Москву возвращаешься? — спросила Тамара.
— Ну да, домой. — Слово «домой» она произнесла с заметным удовольствием. — А ты куда? К своей Ольге едешь, что ли? Ты же всегда к ней ездила, как в Москве бываешь.
Тамара чуть помолчала.
— В Москву, — сказала она, почувствовав комок в горле и не подав вида.
— За покупками? — Света уже переключалась. — Ну правильно, в Ярославле всего не купишь. Я вот тоже, когда сюда приезжаю, всегда успеваю пробежаться. Хотя у меня в Москве всё под рукой, конечно. — Она снова улыбнулась, довольная собой. — Слушай, Том, а помнишь, как мы в девятом на географии схему сдавали? Петрович тогда так орал.
— Помню, — сказала Тамара.
Тамара смотрела в окно и слушала несмолкающее лепетание Светы в полуха, думая о своём.
***
— Мы столько всего пережили вместе, — говорила Света, обхватив термос двумя руками. — Настоящие подруги, Том. Таких больше не бывает.
Тамара ничего не ответила.
Настоящие подруги. Она могла бы улыбнуться — но не стала. Просто смотрела на берёзы за стеклом и думала, что с расстояния в тридцать лет всё выглядит именно так: гладко, тепло, как будто так и было.
Изнутри выглядело иначе.
Света была яркой. Это правда. Умела смеяться так, что оглядывался весь класс. Знала, что говорить мальчикам. Рядом с ней Тамара всегда чувствовала себя немного фоном — не лишней, нет, просто незаметной. Полноватая девочка с тетрадкой, у которой всегда можно списать.
Однажды, классе в восьмом, Тамара услышала случайно — через приоткрытую дверь туалета — как Света говорила кому-то из девчонок: «Ну, Томка помогла, ей всё равно делать нечего. Учатся пусть всякие уродины, это ей за радость». Голос лёгкий, без злости. Просто так, между делом.
Тамара постояла за дверью. Потом тихо ушла.
На следующий день всё было как обычно.
— А помнишь выпускной? — Света уже смеялась. — Как Серёжка Волков залез на стол, а директриса как раз вошла! Мы с тобой в углу стояли и умирали со смеху.
— Помню.
Они стояли рядом. Это правда. Тамара стояла рядом со Светой, потому что больше не с кем было. К тому времени она уже знала, что Света разболтала про Серёжку Крылова из параллельного — того, которому Тамара симпатизировала. Написала об этом в дневнике, случайно обмолвилась Свете. Через неделю весь класс знал. И в параллельном классе тоже знали. Серёжка Крылов смотрел на неё с жалостью. Это было хуже всего.
Света об этом не вспоминала. Или помнила по-другому.
В университет они поступили в один год, но на разные факультеты. Там, на первом курсе, Тамара познакомилась с Ольгой — с первой же пары, за одним столом. Ольга тогда шёпотом прокомментировала что-то про преподавателя так точно и смешно, что Тамара прыснула смешком прямо на лекции. А ещё был второй курс и был Игорь.
Игоря Тома любила по-настоящему. Они встречались полгода. Она познакомила его со Светой на своём дне рождения — так было принято.
Через три недели увидела их вместе в кафе на улице Свободы. Они сидели у окна. Игорь смотрел на Свету.
Тамара дошла до угла и остановилась. Постояла. Пошла дальше.
Света позвонила через два дня. Голос почти виноватый: «Том, ну ты же понимаешь, так получилось. Ты не обидишься?»
Тамара сказала, что не обидится.
Не обиделась вслух. Света не знала, не видела и не хотела видеть, что причиняет боль.
Света бросила университет на третьем курсе. Объясняла по-разному: скучно, преподаватели плохие, «главное — жизненный опыт». Тамара слушала и думала об одном: кому там было за неё учиться? В школе была она, Тамара. В университете такой Тамары не нашлось.
***
— Слушай, а помнишь, как мы на картошку ездили? — Света смеялась уже над чем-то новым. — Я тогда сапог в грязи потеряла прямо на поле!
— Помню, — сказала Тамара.
Помнила. Она тогда вытащила этот сапог, стоя по щиколотку в жиже, пока Света стояла на краю и хохотала.
Деньги Света начала занимать после тридцати. Сначала немного — пятьсот рублей до зарплаты, потом тысячу, потом три. Тамара давала. Отклик на просьбу был почти автоматическим — привычка, выработанная за годы. Света возвращала редко, а если возвращала, то с видом человека, который делает одолжение.
— Ты же понимаешь, у меня сейчас сложно, — говорила она, когда Тамара осторожно напоминала.
Тамара понимала. Всегда понимала.
Последний раз — двадцать тысяч. Это было уже после аварии, после больницы, когда Тамара сидела в своей квартире и считала деньги так, как раньше никогда не считала. Света позвонила в воскресенье, без предисловий: «Том, выручи, совсем край». Тамара перевела. Света сказала «спасибочки» и отключилась. Деньги не вернулись. Хотя прошло уже почти 10 лет.
Но хуже всего был тот Новый год.
Первый Новый год после развода. Тамаре было плохо — не остро, не со слезами, а глухо, фоново, как бывает, когда долго держишься и вдруг перестаёшь. Она не выходила из квартиры третий день. Купила всего с запасом: хлеб, крупы, сыр. Сварила солянку с грибами — по бабушкиному рецепту, которую готовила только по особым случаям. Достала из кладовки закатки: варенье из крыжовника, огурцы, грибы маринованные. Родители обещали заехать второго, и Тамара хотела накрыть стол — чтобы было как дома. Чтобы пахло едой. Ей очень нужно было это тепло.
Света позвонила тридцать первого в шесть вечера.
— Том, мы к тебе можно? Небольшая компания. Праздник же.
Тамара помолчала. Сказала «да».
Пришли в восемь. Семь человек. Тамара знала из них одного. Давнишний приятель Светы, любитель выпить и поесть нахяляву. Остальные были громкими, незнакомыми, сразу полезли в холодильник. Расселись на кухне и в комнате, включили музыку.
Тамара стояла у окна и смотрела, как чужие люди едят её солянку.
Кастрюля ушла за сорок минут. За ней огурцы. За огурцами — варенье, три банки сразу, кто-то намазывал на хлеб, кто-то ел ложкой с чаем. В кладовку заглянули в полночь: вынесли грибы и последнюю банку солянки с грибами, которую она берегла к приезду родителей. Расходились в пятом часу. Громко, с хохотом на лестнице. Света чмокнула её в щёку у двери: «Отлично посидели. Звони».
Тамара закрыла дверь.
В квартире было тихо. На столе — горы грязных тарелок, в раковине — бокалы, на полу — чья-то пластиковая ложка. Холодильник пустой. В кладовке осталась одна банка компота, до которой гости не добрались.
Тамара опустилась на стул и сидела так долго. В душе осталась пустота. Сил что-то делать или даже жить не осталось.
Родители приехали не второго, а первого вечером, потому что Тома не отвечала на телефон. Мама вошла, увидела квартиру, увидела дочь. Ничего не спросила. Просто прошла на кухню и начала мыть посуду. Отец сел рядом с Тамарой и взял её за руку.
Они не ругали Свету. Просто были рядом.
Авария случилась двумя годами раньше того новогоднего разгрома. Октябрь, перекрёсток у рынка, удар в правый бок, скорая, больница. Тамара была на четвёртом месяце. Алексей приехал бледный, держал её за руку и молчал. Тогда он ещё молчал.
Потом ей сказали, что детей больше не будет.
Алексей держался месяц. Потом начала звонить его мать — каждый день, иногда дважды. Тамара не слышала этих разговоров: Алексей выходил в коридор и закрывал дверь. Но возвращался каждый раз немного другим. Чуть раздражённее. Чуть холоднее.
Слова начались весной. «Ты же понимаешь, я хотел семью». «Другая бы на твоём месте». Тамара просто кивала, объяснять было некому — он слышал только мать.
Потом слова кончились. Осталось другое.
Она не рассказывала об этом никому. Родителям — не хотела пугать. Подругам — каким подругам!
Света приехала один раз. Принесла апельсины, просидела полчаса, говорила о себе. Уходя, кивнула на молчавшего Алексея и сказала с лёгкой улыбкой: «Том, ты не расстраивайся так. Детей нет, ну и что. Некоторым и не надо».
Алексей посмотрел на жену. Тамара не ответила. Пальцы сжались сами.
Этот взгляд она запомнила. Не злой — хуже. Оценивающий. Будто он в первый раз услышал вслух то, о чём уже давно думал.
Развод занял полгода. Алексей не хотел отпускать — не из-за любви к Томе. Просто удобно. Дома всегда еда, порядок, никто не спорит. После развода ещё появлялся: звонил, один раз приехал к её родителям, стоял у подъезда. Тамаре было страшно — не остро, а тихо, фоново, как шум в ушах, который не замолкает.
Казалось, что это не закончится никогда.
***
Через несколько недель после того новогоднего разгрома Света позвонила снова. Голос был довольный, почти торжествующий.
— Том, я уезжаю в Москву. Меня позвали на завод, обещали хорошую работу. Служебную квартиру дают. — Пауза, полная значения. — Вот так вот. Я всегда говорила: главное не корпеть над учебниками, а уметь договариваться с людьми. Ты вот учебники грызла, старалась — а всё равно сидишь там одна, без мужа, без детей и без денег. А я еду. В столицу.
За окном падал снег. Редкий, мокрый, февральский.
— Удачи тебе, Света, — сказала Тамара.
— И тебе. Звони, если что.
Положила трубку.
Тамара постояла у окна. За стеклом медленно темнело. Она думала о том, что Света сказала «звони, если что» — и обе знали, что Тамара не позвонит. Не потому что обиделась. Просто незачем.
Через месяц позвонила Ольга, университетская подруга Томы.
Они не виделись с выпускного в ВУЗе — переписывались, иногда созванивались, но жизнь разметала.
Ольга звонила из Москвы, голос усталый, но интонации — её, узнаваемые: «Том, мне нужна помощь. Я жду двойню, срок большой, одна в этом доме, и мне страшновато. Год назад не стало родителей. Просто побудь рядом, если можешь».
— Еду, — сказала Тамара.
Собралась за день.
В электричке написала Ольге: «Буду вечером». Ольга ответила: «Жду. Встретить не обещаю. Возьми такси. Я оплачу». Тамара улыбнулась.
Приехала с небольшой сумкой, думала — на две недели. Ольга встретила её в дверях с огромным животом и совершенно невозмутимым лицом.
В первый же вечер, когда они сидели на кухне и Тамара резала что-то для ужина, Ольга вдруг сказала:
— Том. У тебя всё хорошо?
Тамара не ответила сразу.
— Нормально.
— Нет, — сказала Ольга. — Не нормально. Я не слепая.
Тамара положила нож. Помолчала. И рассказала — впервые за всё это время, не урывками, не вскользь, а всё и сразу: про Алексея, про аварию, про то, как было после, про звонки бывшего мужа у подъезда.
Ольга слушала, не перебивая. Когда Тамара замолчала, сказала просто:
— Оставайся. Не на две недели. Насовсем. Здесь места хватит, дом большой. Начнёшь всё сначала — здесь, в Москве. Ты умная, ты справишься, я знаю.
— Оль, у тебя вот-вот роды.
— Именно поэтому мне нужен человек, которому я доверяю, а не случайная сиделка. — Ольга посмотрела на неё прямо. — Ты мне поможешь с детьми. Я тебе помогу встать на ноги. По-честному.
Тамара смотрела на неё.
— Родители не отпустят.
— Я поговорю с ними. — Ольга сказала это так, как говорят о решённом деле. — Не волнуйся.
Она действительно позвонила. Тамара не слышала того разговора, сидела в соседней комнате и смотрела в стену. Потом вышла Ольга и сказала: «Они согласны. Мама просила передать, что будет скучать. И что пирожки пришлёт с оказией».
Родители отпустили, потому что поняли: дочери нужен выход. И потому что голос у Ольги был такой, что не соглашаться было трудно.
Тамара осталась.
Через три месяца Ольга помогла ей с курсами — управление персоналом, вечернее образование. «У тебя голова хорошая и с людьми ты умеешь, — говорила она. — Это не каждому дано». Тамара училась после того, как укладывала детей, за кухонным столом, пока Ольга спала. Однажды Ольга встала ночью за водой и обнаружила её над конспектами в два часа ночи. Ничего не сказала. Просто поставила перед ней кружку с чаем и ушла обратно.
Через полгода Ольга позвонила знакомому, сказала два слова. Через две недели Тамара вышла на первую работу. Небольшая компания, должность рядовая — но московская, настоящая, с записью в трудовой.
Тома не забыла этого никогда.
***
— У меня квартира. Конечно, служебная, старый фонд, — говорила Света, — но зато в Москве. Это же Москва, Том. Совсем другой уровень жизни. Не то что в Ярославле сидеть.
— Да, — сказала Тамара.
— Ты, кстати, к Ольге едешь? — Света спросила с той лёгкой завистливой кислинкой в голосе, которую Тамара помнила ещё с университетских лет. — Ты же всегда к ней ездила. Хорошо иметь такую подругу в столице.
Тамара посмотрела в окно, проглотив слёзы.
— Не к Ольге.
— А, ну по магазинам тогда. — Света махнула рукой. — Слушай, кстати, ты давно с ней виделась? Как она вообще?
— Давно, — сказала Тамара., снова почуствовав комок в горле.
Это была правда. Только Света вложила в это слово не то, что оно значило.
— Она всегда была такая... устроенная. — Света произнесла это задумчиво. — Квартира своя, Москва. Повезло некоторым... — Пауза. — Ладно. Алинка у меня — умница. Вся в меня. Я её одна подняла, без мужа, без чьей-либо помощи. Это тебе не на диване лежать.
— Сложно, наверное, — сказала Тамара.
— Сложно. — Света кивнула с готовностью. — Зато сама. Ни от кого не завишу. — Помолчала. — Ты как вообще, Том? Не грустно одной? Ни мужа, ни детей. Я вот смотрю на тебя и думаю: она же всегда была такая тихая, всё терпела. Ты хоть для себя живёшь?
— Стараюсь, — сказала Тамара.
Поезд замедлял ход. За стеклом пошло Подмосковье, потом первые московские платформы. Ярославский вокзал надвигался медленно.
Света засуетилась, застегнула куртку, подхватила баул. Порылась в кармане.
— Том, слушай. — Протянула визитку. — Ты же ещё несколько дней здесь будешь? Давай встретимся. В кафе посидим, погуляем. Вспомним молодость. Или я тебе покажу Москву — ты же, небось, и мест-то нормальных не знаешь.
Тамара взяла визитку.
— Позвоню, — сказала она.
На платформе Света обняла её, чмокнула в щёку — крепко, с запахом приторных духов.
— Звони! Нам есть что вспомнить. И вообще — не пропадай. Ты же совсем одна там.
Поймала такси у выхода. Нырнула в машину. Уехала, не оглянувшись.
***
Тамара стояла на платформе Ярославского вокзала.
Народ тёк мимо — с чемоданами, с рюкзаками, кто-то говорил по телефону, кто-то тащил ребёнка за руку. Обычный московский день.
Она посмотрела на визитку.
Имя. Телефон. Название завода.
Мусорный бак стоял у колонны, в трёх шагах. Тамара подошла и опустила картонный прямоугольник в щель. Без раздумий, без злости. Просто опустила — и всё.
Потом обернулась.
Антон стоял у выхода с эскалатора. Высокий, в сером пальто, с сединой на висках — она появилась года три назад и шла ему, хотя сам он был с этим не согласен. Рядом с ним стояла Варя, держала его за руку. А Миша уже мчался по платформе, лавируя между людьми, и кричал на весь вокзал:
— Мама! Мама, мы тут!
Тамара присела.
Миша врезался в неё на полном ходу, обхватил руками, ткнулся лбом в плечо. Через секунду подбежала Варя — она никогда не бегала так, как брат, всегда чуть медленнее, чуть осторожнее, — и тоже обняла, с другой стороны. Тамара зажмурилась на секунду. Пахло детскими куртками и немного — жвачкой.
— Долго ехала? — спросил Антон, когда она поднялась.
— Нет. Нормально.
Он посмотрел на неё — не спрашивая ничего, просто посмотрел. За шесть лет они научились разговаривать и молчанием.
Она вспомнила тот день у роддома — как они стояли рядом с Антоном и ждали, когда выйдет его сестра Оля и выкатят коляску. Он нервничал так, что поломал две зубочистки подряд, а она смеялась над ним.
Вскоре вынесли коляску, и там было сразу двое: Миша кряхтел и ворочался, Варя спала. После вышла Ольга. Она была бледная, уставшая, но улыбалась. Смотрела на Тамару и беззвучно что-то говорила. Тамара прочитала по губам: «Спасибо».
Потом был дом — большой, с яблоней во дворе. Они жили там все вместе, трое взрослых - Тома, Ольга, её брат Антон и двое малышей - Варенька и Мишенька. Тамара готовила, Ольга сидела на кухне и смотрела, как она режет лук, и однажды сказала: «Научи меня хотя бы борщу». Тамара научила. И борщу, и солянке, и пирогам с капустой. Ольга оказалась способной ученицей — когда хотела.
Потом Ольга начала уставать. Сначала списывали на работу. Потом поехали к врачу. Онкология. Как удар. Как гром среди ясного неба.
Тамара не думала сейчас о том, как это было. Она думала о том, как однажды вечером они с Антоном шли из больницы и молчали — потому что говорить было нечего, — и вдруг позвонила Ольга и спросила: «Антош, ты там не один?» — «С Тамарой». Пауза. «Хорошо. А вы, между прочим, очень красивая пара». И засмеялась своим обычным смехом, лёгким, как будто всё в порядке.
Через несколько недель Ольги не стало.
***
Тамара посмотрела на Антона. Он поправлял Мишину шапку, съехавшую на нос. Миша вырывался. Варя стояла рядом с видом человека, который давно вырос из таких глупостей.
Обычный день.
— Бабушка пирожков передала, — сказала Тамара. — С капустой и с рисом. На всех хватит.
— С капустой, — повторил Антон с удовольствием.
— Я хочу с рисом, — сказала Варя.
— Мне оба, — сообщил Миша.
Тамара улыбнулась. Взяла детей за руки с двух сторон и пошла к выходу.
Она жила свою жизнь. Не чужую — свою. В тех границах, которые выстроила сама: тихо, без объяснений, без сцен. Просто опустила визитку в мусорный бак. Просто обернулась. Просто пошла туда, где её ждали и любили.
И этого было достаточно.
// // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // // //