Ключи от старой дачи, которую Елена унаследовала от бабушки, Максим забрал неделю назад. Дом продали быстро. Вырученные деньги должны были стать основой для их первой по-настоящему просторной квартиры. Пятнадцать лет они ютились в тесной студии, откладывая жизнь на потом. И вот это «потом» наступило.
Они стояли посреди пустой гостиной на десятом этаже новостройки. Пахло цементной пылью и свежим пластиком оконных рам. За окном раскинулся серый, влажный город.
Хозяин квартиры, грузный мужчина по имени Юрген, переминался с ноги на ногу. Ему нужно было срочно закрыть сделку и улететь в Мюнхен. Максим знал это и жестко торговался, стараясь сбить цену за каждый квадратный метр.
Елена отошла к окну. Она чувствовала странную, сосущую пустоту. Максим всегда был экономным, жестким в решениях, но последние две недели, с момента перевода денег за дачу на их общий счет, он стал неуловимо другим. Суетливым. Прятал экран телефона. Раздражался на любые вопросы о документах.
— Вы давите, — Юрген смахнул пот со лба. Он говорил по-немецки, тяжело и недовольно. — Цена и так ниже нижнего предела. Квартира чистая, можно завтра идти к нотариусу.
— Мы пойдем к моему нотариусу, — Максим ответил на том же языке. Он часто летал в командировки в Европу и владел немецким уверенно, с жестким, лающим акцентом. — И у меня есть условие.
Елена продолжала смотреть в окно. По стеклу ползла муха. Три года назад, когда Максим в очередной раз высмеял ее работу в районной библиотеке, она от отчаяния взяла подработку — переводы технических текстов. Сначала со словарем, ночами, пряча ноутбук под пледом. Потом втянулась. Язык, забытый со времен университета, ожил. Мужу она не говорила. Это была ее единственная территория, куда он не мог влезть со своей критикой.
— Какое условие? — насторожился Юрген.
— По документам квартира оформляется как дарение от моего дальнего родственника. Или через договор займа, который я якобы закрываю своими личными средствами, — Максим понизил голос, хотя в пустой комнате не было никого, кроме них троих. — Технически в бумагах должен фигурировать только я. Без обременений со стороны супруги.
Муха на стекле замерла. Елена тоже.
— Это незаконно без ее ведома, — Юрген нахмурился, бросив быстрый взгляд на спину Елены. — По вашим законам это совместно нажитое имущество. Тем более, вы сказали, часть суммы — от продажи недвижимости ее семьи. Я не буду участвовать в махинациях.
Максим тихо усмехнулся.
— Она не понимает по-немецки, я все решу сам.
Он сделал шаг к продавцу.
— Никакого обмана. Мой юрист подготовит бумаги, вы просто поставите подпись. Для вас нет рисков, вы получаете свои деньги и улетаете. А мне нужна страховка. Бабушкина дача — это копейки по сравнению с тем, сколько вложил я. Я не собираюсь делить эту площадь, если она вдруг решит взбрыкнуть. Женщины в этих делах ничего не смыслят, им лишь бы стены красивые. Я скажу, что так надо для налоговой, она подпишет отказ.
Елена смотрела на муху. Ей казалось, что если она сейчас моргнет, стекло треснет.
В груди не было взрыва. Не было ярости. Только густое, липкое чувство, похожее на тошноту. Человек, которому она гладила рубашки по утрам, с которым делила постель и планировала старость, стоял в двух шагах и буднично обсуждал, как оставит ее на улице. Бабушкин дом. Место, где пахло антоновкой и старым деревом. Он превратил его в метры, которые собирался украсть.
— Договорились? — голос Максима прозвучал уже громче.
Юрген долго молчал. Потом тяжело выдохнул.
— Завтра в десять. У вашего нотариуса.
Домой ехали в пробках. В салоне работала печка, но Елену бил мелкий, противный озноб. Максим включил радио, подпевал какой-то попсовой песне, барабаня пальцами по рулю.
— Завтра отпросись с обеда, — сказал он, выруливая на их улицу. — Съездим, подпишем бумаги. Там формальность одна, для вычета, юрист объяснит.
Елена сглотнула вязкую слюну.
— Какая формальность?
— Обычная, Лен. Юридическая. Не забивай голову, — он поморщился, словно у него скулы свело. — Ты в этом все равно ничего не смыслишь. Мое дело — обеспечить нам нормальное жилье, твое — выбрать туда шторы.
Они зашли в свою тесную прихожую. Максим бросил куртку на пуфик, разулся, прошел на кухню и щелкнул чайником. Зашумела вода.
Елена осталась в коридоре. Она смотрела на его спину. На чуть сутулые плечи.
— Я не поеду завтра к нотариусу, Макс.
Он обернулся. В руке застыла банка с кофе.
— В смысле не поедешь? Я уже договорился. Нам надо застолбить сделку, пока человек не передумал.
— Чтобы ты оформил все на себя? — голос Елены прозвучал глухо, надтреснуто.
Максим замер. Банка с кофе медленно опустилась на столешницу. Секунду он просто смотрел на нее, а потом его лицо растянулось в снисходительной улыбке.
— Лен, ты опять сериалов пересмотрела? Я же сказал, это схема для налоговой. Мы сэкономим кучу денег на пошлинах.
— Через договор займа или фиктивное дарение? — она шагнула на кухню. — Чтобы бабушкины деньги растворились в твоей личной собственности?
Улыбка сползла с его лица. Кожа вокруг губ натянулась.
— Ты что несешь? Кто тебе этот бред в голову вложил?
Елена смотрела прямо в его потемневшие глаза.
— Sie versteht kein Deutsch, ich werde alles selbst entscheiden, — произнесла она.
В кухне стало очень тихо. Чайник щелкнул и отключился. Пар медленно поднимался к потолку.
Максим моргнул. Один раз. Второй. Лицо его вдруг стало каким-то серым, рыхлым. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только невнятный звук.
— Пятнадцать лет, — Елена сказала это почти шепотом. — Пятнадцать лет я думала, что мы семья. А я была для тебя просто наивной простушкой, которой можно подсунуть бумаги на подпись.
Защитная реакция сработала у Максима с опозданием, но мощно. Он хлопнул ладонью по столу так, что чашки звякнули.
— Да, хотел! — заорал он. — Потому что это мои деньги! Я пахал на них! А твоя развалюха в деревне даже на ремонт там не потянет!
— Это были мои деньги, Макс. Моя память.
— Память к делу не пришьешь! — он шагнул к ней. В его глазах не было стыда. Только злость пойманного за руку вора. — Ты ни черта в этой жизни не добилась! Сидишь в своих книжках! Если бы не я, ты бы с голоду пропала!
Елена не отступила. Ужас, который сковывал ее в квартире продавца, прошел. Осталась только абсолютная, хирургическая брезгливость. Как к чему-то грязному на дороге.
— Деньги от дачи ты вернешь мне завтра утром, — сказала она ровно. — Счета я проверю.
— А если нет? — он криво усмехнулся. — Что ты сделаешь? В суд пойдешь? На какие шиши, Ленуся?
— Юрген отказался проводить сделку без моего согласия. Я позвоню ему прямо сейчас. У меня есть его визитка. Я расскажу ему, что ты планировал. А потом расскажу твоему начальству в фирме, как ты подделываешь документы. Уверена, служба безопасности заинтересуется.
Максим осекся. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он знал, что она не блефует. В ее глазах больше не было привычного испуга.
Елена развернулась и пошла в комнату. Достала с верхней полки спортивную сумку.
Вещей оказалось пугающе мало. Три свитера, джинсы, одежда на смену, косметичка. Книги она решила забрать потом.
Максим стоял в дверях спальни и молча смотрел, как она застегивает молнию. Он не извинялся. Он просто ждал, когда проблема уйдет.
Она вышла в подъезд, не оглядываясь. Тяжелая металлическая дверь захлопнулась за спиной с глухим звуком.
На улице моросил дождь. Елена шла к остановке, перехватывая скользящую ручку сумки. Ноги в осенних ботинках промокли насквозь. Было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях страшно начинать все с нуля, когда тебе под сорок, когда в кармане только зарплата бюджетника, а впереди — долгое разбирательство по имуществу с человеком, который оказался чужим.
Она села на холодную скамейку под пластиковым козырьком. Достала телефон. Экран светился в темноте, предлагая сотни вариантов аренды дешевых комнат.
По щекам потекли слезы. Горячие, злые. Она плакала от обиды за потерянные годы, за бабушкин дом, за собственную слепоту. Но пока она стирала эти слезы мокрой варежкой, внутри, сквозь испытание и страх, пробивалось забытое чувство спокойствия.
Она поправила воротник куртки и впервые за долгое время сама решила, куда ей ехать дальше.
Спасибо за ваши СТЭЛЛЫ, лайки, комментарии и донаты. Всего вам доброго! Будем рады новым подписчикам!