Мартовский Петербург встретил гостей своим классическим репертуаром: свинцовым небом, колючим дождем со снегом и пронизывающим ветром, который, кажется, проникал сквозь кирпичные стены старых домов. Но тётю Люду капризы погоды мало заботили. Она стояла посреди просторной кухни в своём неизменном байковом халате в цветочек и диктовала условия с видом полководца, принимающего капитуляцию.
— Значит так, Марина. Завтра у нас культурная программа. Сначала Эрмитаж, потом променад по Невскому до Спаса на Крови, а ужинать пойдём в приличное место. Чтобы вид был на собор или на воду, поняла? Никаких сетевых кофеен и столовок, мы в северную столицу приехали, а не в привокзальный буфет.
Марина молча помешивала кофе, глядя, как в чашке образуется крошечная воронка. В её голове, привыкшей к строгим сметам крупных строительных объектов, уже начал работать невидимый калькулятор.
Гости материализовались в их квартире два дня назад: тётя Люда — двоюродная сестра свекрови — и её дочь Вероника, девица двадцати трёх лет с выражением лица человека, которому весь мир задолжал крупную сумму.
— Марин, что у вас за матрас? Твёрдый как доска! — Вероника выплыла из гостевой комнаты, кутаясь в пушистый махровый халат Марины. — Всю ночь ворочалась, теперь шея не гнётся. И кофе какой-то... горький. Растворимого нет? Обычного, из пакетика?
Марина смотрела на свой любимый халат, который она купила себе после завершения сложного проекта и который теперь бесцеремонно «одолжили» без спроса.
— Растворимого в этом доме не было лет пять, Лёша покупает кофе в зёрнах, — сухо ответила она.
Алексей как раз показался в дверях — заспанный, какой-то съёжившийся и бесконечно виноватый. Он предупредил о визите родственников всего за три дня, умоляя Марину потерпеть, ведь «неудобно отказать — тётя Люда маме когда-то очень помогла, когда та с давлением лежала».
«Неудобно» — это слово было невидимым фундаментом их брака, на котором теперь буйным цветом расцветала чужая наглость.
— Купишь себе растворимый в лавке за углом, — бросила Марина Веронике, не оборачиваясь.
Девица лишь фыркнула. Тётя Люда поджала губы, явно записывая этот «акт недружелюбия» в свой внутренний реестр обид. На работе Марина управляла бюджетами, где ошибки в один процент стоили миллионов. Профессиональная деформация приучила её считать всё, включая степень человеческого бесстыдства. И за первые сорок восемь часов визита счётчик уже ушёл в красную зону.
К вечеру второго дня Марина подвела промежуточный итог: тётя Люда четырежды назвала её «хозяйкой» с явным сарказмом, дважды посетовала на окна во двор-колодец («как в колодце живёте, солнца не видите») и один раз в лоб спросила, какую долю в квартире имеет Алексей.
Вероника тем временем методично освоила содержимое косметички Марины, оставив на дорогой палетке теней следы от пальцев, и попыталась взломать её рабочий ноутбук.
— Какой пароль от компа? — донеслось из гостиной.
— Это мой рабочий компьютер, Вероника. Там чертежи, банковские гарантии и отчётность.
— Ой, да ладно тебе, я просто сериал гляну под чай.
— Нет.
Вероника посмотрела на неё так, будто Марина отказала сироте в куске хлеба. На третий день тётя Люда за завтраком, который Марине пришлось готовить в шесть утра (потому что гости «привыкли к деревенскому режиму»), огласила план покорения города.
— Значит, сегодня — Петергоф. Вероничка хочет кадры в блог на фоне фонтанов. Потом катер по каналам. А вечером — тот ресторан, «Мансарда», кажется. Я в журнале видела, там купол Исаакиевского собора прямо перед носом.
— Тёть Люд, ужин в таком месте обойдётся в годовую подписку на ваш журнал, — Марина отставила тарелку. — Это не бюджетная поездка.
Гостья посмотрела на неё как на нерадивую прислугу:
— Марина, мы в Питере первый раз в жизни. Алёша, ну скажи ты ей! Ты же мужчина в доме или кто?
Алексей молча ковырял запеканку, не поднимая глаз.
— Марин... ну, один раз действительно можно. Гости же.
«Можно. Конечно, можно. За наш счёт — всегда можно», — подумала Марина, чувствуя, как внутри натягивается стальная струна.
Вечером того же дня, возвращаясь из ванной, она случайно услышала их шёпот в гостевой. Дверь была приоткрыта, пропуская полоску света и ядовитые слова.
— Мам, ну Маринка эта — просто сухарь облезлый, — лениво тянула Вероника, шурша обёртками от конфет. — Ходит, ключами гремит, лицо кирпичом. А Лёшка — тряпка полная, слова боится сказать.
— Потерпи, дочка, — успокаивала тётя Люда. — Зато живём в историческом центре, кормят на убой, за вход в музеи не платим. Знаешь, сколько сейчас отели стоят? Космос! А эта... ну, поворчит и оплатит. Куда она денется? Алексей маму слушает, а Елена Викторовна ей чётко сказала — встретить родню по высшему разряду, иначе жизни не даст.
Марина стояла на холодном паркете в коридоре. Внутри неё что-то щёлкнуло. Очень тихо, как срабатывает предохранитель в электрощите за секунду до того, как погаснет свет.
На четвёртый день была «культурная повинность». Тётя Люда требовала фотографировать её у каждого атланта и каждого гранитного льва, командуя: «Левее! Не так берёшь! Я тут толстая!». Вероника ныла, что у неё болят ноги от брусчатки, и требовала такси бизнес-класса, потому что «в экономе воняет». Марина молчала, но продолжала вести учёт. Билеты в музеи — по две тысячи. Обед в кафе у Дворцовой — шесть тысяч. Такси, кофе навынос, сувениры. В «Пассаже» Вероника присмотрела сумку по цене подержанного автомобиля и очень долго вздыхала, глядя на Марину, ожидая, что та вот-вот достанет карту. Не достала.
Вечером Марина села за ноутбук. В таблицу Excel полетели цифры и факты. Скриншоты из общего семейного чата, где тётя Люда писала свекрови: «Леночка, невестка твоя совсем прижимистая, кормит супами, а в приличное место вести не хочет. Алексей совсем под пятой у неё, жалко парня». Туда же отправилось фото чека из бутика косметики — Вероника набрала масок и помад на пять тысяч, а на кассе картинно хлопнула по карманам: «Ой, кошелёк в другом халате остался!». Марина тогда расплатилась молча.
На пятый день тётя Люда перешла к решающему манёвру.
— Мариночка, мы тут с Вероничкой прикинули... Билеты до дома — это так накладно нынче. Может, подкинете родне деньжат? Вы же люди обеспеченные, ремонт вон какой богатый сделали.
— Сколько? — спросила Марина, медленно помешивая остывший чай.
— Тысяч двадцать. На двоих. Чтобы с комфортом доехать.
Двадцать тысяч на билеты до Саранска, когда плацкарт стоил три с половиной.
— Я подумаю, — ответила Марина.
Вечером прибыла «тяжёлая артиллерия» — свекровь, Елена Викторовна. Она приехала из Гатчины, чтобы лично убедиться в качестве гостеприимства. Все собрались на кухне. Тётя Люда картинно вздыхала, прихлёбывая чай. Свекровь смотрела на Марину с выражением мирового судьи, готового огласить приговор. Сама Елена Викторовна гостей к себе не позвала — «в Гатчине тесно, да и что им там делать».
— Марина, я не совсем понимаю, — начала свекровь бархатным, вкрадчивым голосом. — Люда говорит, вы их в приличный ресторан так и не свозили. Что это за экономия на близких людях? Мы же не чужие.
— Мы за четыре дня потратили на их досуг тридцать пять тысяч, Елена Викторовна.
— Ой! — тётя Люда всплеснула руками, едва не перевернув чашку. — Столовки на Невском она называет расходами! Смешно слушать!
Алексей, застрявший в дверях кухни, казался меньше своего роста.
— Марина, — свекровь прищурилась, — ты мужа своего уважаешь? Почему родня его в таком пренебрежении?
— Елена Викторовна, — Марина улыбнулась самой ясной и светлой своей улыбкой. — Вы совершенно правы. Завтра — панорамный ресторан. С видом на весь Петербург. Я забронировала лучший столик. Гуляем по-крупному, за мой счёт.
Тётя Люда просияла, её глазки хищно блеснули. Свекровь удовлетворённо кивнула. Только Алексей смотрел на жену с нарастающей тревогой — он слишком хорошо знал, что, когда Марина начинает так лучезарно улыбаться, на стройке обычно летят головы.
Ресторан был ослепителен. Вечерний город в огнях, Исаакиевский собор в золотой подсветке прямо за огромным панорамным стеклом. Тётя Люда явилась в шёлковом палантине Марины, который та берегла для особых случаев. Вероника без тени сомнения нацепила её золотые серьги — подарок Алексея на десятилетие отношений. Свекровь сияла, принимая поклоны официантов как должное.
Заказывали долго: устрицы, тартар, стейки рибай, бутылку коллекционного вина. Марина лишь кивала, подтверждая заказ. В голове щёлкало: сорок три тысячи. Сорок семь. Пятьдесят две.
Когда принесли десерты, Марина не спеша достала из сумки телефон и положила его в центр стола.
— Тётя Люда, пока мы не перешли к кофе, давайте обсудим смету вашего визита.
— Какую ещё смету? — гостья поперхнулась нежнейшим муссом.
Марина открыла файл.
— За пять дней на ваше содержание, развлечения и логистику было потрачено сорок пять тысяч рублей. Это без учёта сегодняшнего банкета. Вот ваши сообщения Елене Викторовне, где вы называете меня «облезлым сухарём» и «обслугой». А вот реальная цена билетов до вашего города — шесть тысяч за двоих. Не двадцать.
В ресторане воцарилась такая тишина, что было слышно, как пузырьки в бокале шампанского бьются о стекло.
— Марина, это... это за гранью! — лицо свекрови пошло красными пятнами. — Считать копейки, потраченные на родню. Это низость!
— Низость — это брать мои серьги без спроса, Вероника. Сними их и положи на стол. Сейчас же. И палантин, тётя Люда, вы его только что облили соусом. Завтра он должен быть в химчистке за ваш счёт.
— Марина! — Елена Викторовна повысила голос, пытаясь перехватить инициативу. — Ты забываешься! Кто ты такая, чтобы так разговаривать с моей сестрой?!
— Она — моя жена, — Алексей наконец заговорил. Его голос был негромким, но в нём было столько льда, что, казалось, окна ресторана начали покрываться инеем. — И она — хозяйка в нашем доме. Мама, я всё слышал. И про «тряпку», и про «подкаблучника». Я всё это время молчал, потому что мне было «неудобно». Но сейчас мне стало чертовски неудобно перед Мариной.
Алексей медленно поднялся. Марина встала тоже и сказала:
— Елена Викторовна, раз вы так настаивали на этом роскошном ужине — счёт оплатите вы. И билеты своей сестре купите тоже вы. Раз уж она так много для вас сделала восемь лет назад.
Она посмотрела на притихшую тётю Люду.
— Такси до вокзала я уже вызвала. Ваши вещи собраны и стоят в прихожей. Ключи оставите на тумбочке.
Тётя Люда вскочила, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по белой скатерти кровавым пятном.
— Да я... да мы... Ноги моей здесь больше не будет!
— Договорились, — кивнула Марина.
Они вышли из ресторана в холодный питерский туман. Воздух был резким, очищающим.
— Марин, — Алексей взял её за руку. — Почему ты терпела до последнего? Почему не взорвалась в первый же день?
— Потому что ты должен был увидеть их истинное лицо сам, Лёш. Без моих криков и скандалов. Только факты и цифры. Против сметы не поспоришь.
Он кивнул и притянул её к себе.
— Больше никакого «неудобно». Никогда.
Дома их встретила тишина — настоящая, целебная. Марина открыла все окна, чтобы выветрить тяжёлый запах чужих духов и наглости. Свекровь прислала короткое сообщение: «Завтра они уезжают. Больше не беспокойте меня». Извинений не было, но они и не требовались. Это был лучший подарок.
Ночью Марина лежала в постели, слушая, как гудит ветер в водосточных трубах. Победа была горькой, как пережжённый кофе. Потому что для того, чтобы муж окончательно встал на её сторону, потребовалось пять дней унижений и таблица в Excel.