Черный байк влетает к гаражу так, будто ему плевать и на плитку, и на газон, и на все это вылизанное спокойствие. Водитель глушит двигатель, снимает шлем и встряхивает головой.
Темные волосы. Жесткое лицо. Прямой нос. Скулы, на которых свет ложится остро. И взгляд человека, который с детства привык оказываться первым в любой компании, в любом разговоре, в любом дерьме.
Он замечает нас сразу. Но смотрит сначала на баулы, потом на маму, потом на меня, и только после этого переводит взгляд на отца.
— Это что? — его взгляд касается всего сразу.
Голос низкий, спокойный, и с таким подтекстом, будто он уже заранее уверен: ничего хорошего у него во дворе появиться не может по определению.
Андрей Сергеевич выпрямляется.
— Ярослав, тон смени.
Парень медленно стягивает перчатки. И продолжает так, как будто Андрей Сергеевич сейчас не одернул его:
— Я вижу, что это не доставка. Поэтому у меня есть вопрос: что здесь делают эти … баулы?
Из его рта “баулы”, вылетает с таким подтекстом, будто это что-то грязное, мерзкое. У него даже уголок рта дергается в презрение.
Мама рядом едва заметно напрягается. Пальцы на ремешке сумки сжимаются крепче. Я вижу это краем глаза и я уже понимаю, что будет дальше, она сейчас начнет объяснять. Тихо. Вежливо. С этим своим треклятым виноватым лицом. Будто должна заслужить право стоять на этом дворе.
Но не успевает.
— Это Елена Викторовна и ее дочь Таисия, — ровно произносит Андрей Сергеевич. — Некоторое время они поживут у нас.
Ярослав останавливает на нас с мамой взгляд. Нагло. В упор. Без стеснения. Он смотрит на лица, на одежду, на растрепанные волосы после дороги.
— Ясно, — говорит он.
И в одном этом слове столько холодного презрения, что мне почти хочется усмехнуться.
Надо же, даже знакомиться не обязательно, чтобы понять, ужиться нам с ним под одной крышей будет сложно.
— Не начинай, — предупреждает отец.
— Я еще ничего не начал.
Ярослав засовывает перчатки в карман куртки и кивает на наши сумки.
— Просто хотел понять, с какого момента наш дом превратился в перевалочный пункт.
Мама рядом заметно бледнеет, и я уже чувствую, как внутри поднимается злость.
Тяжелая. Знакомая. Та самая, после которой меня обычно несет. Чертов мажор. У нас в академии такие тоже имелись. Но я старалась с ними не пересекаться, потому как они из себя представляли именно такое же существо, вот как и этот папенькин сынок, который корчится перед нами не весть знает что. А на самом деле, без папы ничего из себя не представляет.
Я прикусываю язык, как раз вовремя, потому что если я не сдержусь, то скажу что-нибудь такое, о чем потом либо пожалею, либо нет. Но нам отсюда придется уехать, это факт.
— Достаточно, — ровно произносит Андрей Сергеевич.
Голос низкий, дребезжащий, но от этого кажется еще более жестком. Ярослав медленно переводит на отца взгляд.
— Я просто спросил.
— Нет, — так же спокойно отвечает Андрей Сергеевич. — Ты решил показать характер. Но не на мне. Думаешь тут перед тобой дураки стоят?
Во дворе повисает тишина. Даже ветер будто притих. Только ремешок сумки в маминой руке поскрипывает под пальцами.
Ярослав усмехается краем рта, но прежней легкости в нем уже нет.
— Хорошо. Тогда спрошу еще то, что меня волнует: надолго они у нас?
— Настолько, насколько нужно, — отрезает Андрей Сергеевич. Потом делает короткую паузу и добавляет: — И еще один момент, Ярослав. В этом доме никто не будет разговаривать с моими гостями в таком тоне. Тебе ясно?