Звук, который запомнили те, кто остался в базовом лагере, — это не треск ледопада и не рёв ветра. Это тишина. Она наступила на вторые сутки, когда рация, настроенная на волну группы, перестала выдавать даже шипение. До этого были короткие, обрывистые фразы: «Идём по графику», «Навесили перила», «Ночуем на полке». Потом — ничего. Только шум ледника внизу да редкие камни, срывающиеся с вершин, которые бились о скалы и затихали в ущелье.
В августе 1970 года Безенгийское ущелье на Кавказе жило обычной для альпинистского сезона жизнью: палатки, примусы, развешанные для просушки верёвки, карты, споры о маршрутах. Вторая по высоте вершина Кавказа — пик Дыхтау (5204 метра) — притягивала взгляды всех, кто находился в урочище Безенги. Её северная стена стояла напротив базового лагеря, нависая над ледопадом Местийского ледника. Два километра почти отвесного льда, скальных башен и висячих ледников — маршрут, который в те годы считался пределом сложности.
Группа, которая готовилась выйти на эту стену, была одной из сильнейших в стране. Восемь человек: из Свердловска, Ленинграда, Москвы. Валентин Головин, руководитель, — мастер спорта, инструктор, для которого Дыхтау была не просто вершиной, а давней целью. Владимир Береснев и Борис Студенин — ленинградцы, известные своей филигранной техникой работы со льдом. Юрий Устинов и Александр Шумихин — москвичи, уже прошедшие сложнейшие маршруты на Памире. В составе был и Эдуард Мысловский, тот самый, кто спустя двенадцать лет встанет на вершине Эвереста. Но за несколько дней до штурма Мысловский получил травму ноги, сошёл в базовом лагере — и тем самым остался жив. Остальные восемь ушли на стену 5 августа.
Год подготовки и последние дни спокойствия
Подготовка заняла больше года. Тренировки на скалах Крыма, сборы на Кавказе, теоретические занятия в альпклубах. Головин лично отбирал участников, проверял снаряжение, добивался разрешений на маршрут высшей категории сложности. В альпинистской среде тех лет восхождение на северную стену Дыхтау считалось делом престижным, но опасным — до них эту стену проходили лишь единицы, и каждый раз с риском. Сезон 1970 года обещал быть удачным: снега выпало много, лёд держался хорошо, погода в начале августа стояла устойчивая.
В середине июля группа установила промежуточный лагерь у подножия стены, на высоте около трёх тысяч метров. Оттуда до вершины — больше двух километров вертикального подъёма. Дорога в этот лагерь была испытанием сама по себе: сначала автобусом от Нальчика до альплагеря «Безенги», потом пешком по моренам, переправа через ледниковые ручьи, бесконечные камни под ногами. Рюкзаки тянули на сорок килограммов — верёвки, ледорубы, скальные крючья, палатки, газ, продукты. Несколько дней ушло на то, чтобы перенести всё наверх.
Стену они изучали в бинокль из ущелья, делали зарисовки, обсуждали каждый участок. Головин разбил маршрут на три части: нижняя ледовая стена, средний скальный пояс и верхняя ледово-снежная часть, выводящая на гребень. Всё выглядело проходимым, хотя на скалах виднелись следы недавних камнепадов, а висячие ледники нависали над предполагаемой линией подъёма.
В начале августа в ущелье пришло штормовое предупреждение. Прогноз обещал ухудшение погоды на четвёртое‑пятое число, но после этого — окно в несколько дней. Головин связался с Московским альпклубом, посоветовался с коллегами. Решение приняли быстро: выходить пятого, чтобы использовать запас прочности. Затягивать было нельзя — стена быстро теряла зимний покров, лёд становился рыхлым, возрастала опасность камнепадов.
Выход на стену: последний сеанс связи
Утром 5 августа они ушли. В базовом лагере провожали их молча. Каждый понимал: маршрут сложный, стена не прощает ошибок. Но группа была сильной, руководитель опытным, снаряжение — лучшим по тем временам. Последнее, что видели те, кто остался внизу, — восемь фигур, пересекающих ледник и исчезающих в тени стены.
Первый день прошёл без происшествий. По рации Головин передавал: идём по графику, обработали три верёвки, навесили перила. Ночью группа заночевала на небольшой полке на высоте около четырёх тысяч метров. Палатку ставили с трудом — площадка была наклонной, пришлось вырубать во льду ступени. Зато погода стояла: безветренно, холодно, но звёзды горели ярко, и стена казалась спокойной.
Утром шестого августа связь была короткой: «Продолжаем подъём. Погода меняется, ветер усиливается. Решили не спускаться, будем работать дальше». Это была последняя связная фраза.
Когда стена решает взять своё
В базовом лагере ждали вечерних новостей. Их не было. Следующим утром — тишина. Радист крутил ручку настройки, но в эфире был только треск разрядов. Стену затянуло облаками. Погода, которую синоптики обещали устойчивой, испортилась резко: подул сильный ветер, начался снегопад, видимость упала до нескольких метров.
Виталий Абалаков, руководивший альпинистским лагерем в тот год, принял решение ждать. Спасательную группу готовили, но выходить на стену в такую погоду было самоубийством. Ждали два дня. На третий, когда ветер немного стих, спасатели начали подъём.
Они шли по тому же маршруту, который прокладывала группа Головина. Ниже трёх с половиной тысяч метров снега почти не было, только лёд и камни. На высоте четырёх тысяч началась зона, где стену засыпало свежим снегом. Спасатели нашли первую палатку группы — её сорвало с полки и смяло, внутри никого не было. Дальше — следы борьбы: разбросанные ледорубы, порванные верёвки, куски рюкзаков.
Тела обнаружили не сразу. Восемь альпинистов лежали на разных участках склона, на удалении до двухсот метров друг от друга. У некоторых были сломаны каски, разорвана одежда. У двоих — сняты куртки, хотя температура на высоте не поднималась выше минус пятнадцати. Парадоксальное раздевание, признак глубокой гипотермии, когда человеку перед смертью кажется, что его охватывает невыносимый жар.
Что именно произошло в те часы, когда связь прервалась, осталось загадкой. Спасатели восстановили картину по косвенным признакам. По всей видимости, группа продолжала подъём, несмотря на ухудшение погоды. В какой‑то момент произошёл срыв — возможно, из‑за камнепада, сбросившего одного из участников, возможно, из‑за того, что связка потеряла страховку на ледовом участке. Одна верёвка потянула за собой другую — на отвесной стене это неизбежно. Восемь человек оказались разбросаны по склону, многие были ранены при падении. Те, кто остался жив, пытались укрыться, но ветер и холод сделали своё дело.
В официальном заключении комиссии сказано: «гибель в результате срыва со скально-ледового рельефа в сложных метеоусловиях». Никаких подробностей. Никто не был наказан, но и правду не обнародовали.
Поиски, молчание и полевые камни
Спасательная операция длилась больше недели. Вертолёты из Моздока поднимались в ущелье, зависали над ледником, высаживая группы. На стену уходили добровольцы — альпинисты, инструкторы из «Безенги», те, кто знал погибших лично. Последнее тело подняли с ледника 18 августа. Похоронили их там же, в ущелье, на небольшой поляне, которую потом назвали поляной альпинистов.
В советской спортивной печати трагедию замолчали. Появились короткие некрологи, где имена восьми альпинистов перечислялись сухо, без подробностей. Семьям выплатили пособия, детей погибших определили в спортинтернаты. Никто публично не разбирал ошибок, не анализировал, почему сильная, опытная группа попала в ловушку на стене, которую они изучали год.
В альпинистской среде говорили по‑разному. Одни винили в случившемся погоду — внезапный ураган, который синоптики не смогли предсказать. Другие — ошибку в организации страховки: возможно, группа недостаточно закрепила перила на ледовом участке. Третьи считали, что виной стала усталость и желание во что бы то ни стало завершить маршрут, даже когда погода испортилась.
Эдуард Мысловский, оставшийся в живых из‑за травмы, не давал интервью много лет. Лишь в начале двухтысячных, незадолго до смерти, он сказал в разговоре с журналистом: «Они были сильнее меня. Я сидел внизу и ждал, а они пошли. Я до сих пор не знаю, что случилось там, наверху. Знаю только одно: когда стена решает взять своё, не важно, сколько у тебя разрядов и медалей. Важно, успеешь ли ты повернуть назад, пока не поздно. Они не успели».
Память, которая остаётся на склоне
На северной стене Дыхтау до сих пор можно найти остатки старых верёвок, закладные элементы, куски ржавеющих крючьев. В 1971 году в ущелье установили небольшую мемориальную табличку с именами восьми погибших. Со временем она обветшала, но в 2010-м её обновили силами альпинистских клубов. На поляне, где их похоронили, туристы иногда оставляют камни, ледорубы, горсть леденцов — всё, что символизирует память о тех, кто не вернулся.
Что же случилось на самом деле в те дни августа 1970 года? У нас нет ни записей радиопереговоров, ни дневниковых записей последних часов. Остались только сухие строчки протоколов, воспоминания спасателей и слова тех, кто знал их живыми.
Можно предположить, что роковую роль сыграло сочетание нескольких факторов. Во‑первых, погода. Синоптики ошиблись, и окно, на которое рассчитывала группа, оказалось ловушкой: ураган пришёл на сутки раньше и был сильнее, чем ожидалось. Во‑вторых, рельеф. Северная стена Дыхтау — это не просто отвесная скала, это система висячих ледников, которые в любую минуту могут сбросить тонны льда и камней. В‑третьих, человеческий фактор: усталость, накопленная за два дня непрерывной работы на пределе, возможно, притупила осторожность. И последнее — желание завершить маршрут, которое в горах иногда становится опаснее любой лавины.
Их смерть — не приговор альпинизму. Это напоминание о том, что горы не становятся безопасными от того, что мы называем их знакомыми. Каждое восхождение — игра с пространством, где правила диктует стена. И иногда, даже когда всё сделано правильно, стена выигрывает.
Сегодня в ущелье Безенги снова тихо. Ветер гуляет по ледникам, перекатывая сухой снег. Иногда, когда он стихает, можно услышать, как с вершины срывается очередной камень — звонкий, короткий удар о скалу, и потом долгое молчание. Такое же, как в те дни августа 1970 года, когда восемь альпинистов шагнули на стену и не вернулись.