В ту же минуту, когда я взяла в руки эту книгу и прочитала аннотацию, я поняла: она не будет очередной, случайной, или даже просто яркой... И как же мне приятно думать о том, что интуиция меня не обманула! Чем глубже я погружалась в текст, тем яснее понимала: передо мной не просто история о силе духа. Это — история детства, рассказанная изнутри самого ребёнка, который отказывается видеть себя жертвой и самый настоящий манифест того, что инвалидность это не искалеченное недугом тело, а сформированное к нему отношение умах окружающих.
Если переводить на язык психологии: настоящая инвалидность — это не парализованные ноги, а парализованное отношение к себе и к миру, которое человеку навязывают извне. Однако в отличие от традиционной психологии, где «успешная адаптация» часто описывается как принятие своего состояния и смирение с ним, Маршалл предлагает альтернативу: исцеление — это отказ признавать ограничения, которые навязывают извне. Он не принимает свою инвалидность как идентичность. Он просто живёт.
Это делает книгу обязательной к прочтению для:
- тех, кто столкнулся с болезнью, травмой или физической особенностью, отличающей его от окружающих. Здесь повесть Маршалла может стать мощным ресурсом, дающим понимание: уверенность в себе, нежелание быть «жалким», злость на жалость побеждают общественные стереотипы и даже самых злых людей вокруг;
- родителей детей с особенностями. Отец Алана демонстрирует модель так называемого «достаточно хорошего родителя» (термин Дональда Винникотта): он позволяет сыну пробовать, падать, подниматься — и быть автором своей жизни;
- педагогов. Книга учит различать навязчивое сочувствие и подлинную поддержку, с помощью которой человек может раскрыть свой потенциал;
- детей и подростков. Книга Маршалла показывает, что истинная инклюзия начинается с того, как мы смотрим на человека: видим ли мы его инвалидность или видим его. Это, прежде всего, отказ от разделения людей на «нормальных» и «особенных» как основа воспитания;
- всех, кто ценит литературу со смыслом и читает не только умом, но и сердцем.
Фактов не всегда достаточно для подобной книги, и правду, на которую она стремится пролить свет, можно обнаружить лишь с помощью воображения.
— Видите, — продолжал тот. — Смешной малыш. Говорят, он никогда не будет
ходить.
Я решил, что он дурак. Я не мог понять, почему они вообразили, что я никогда не буду ходить. Я-то знал, что ждет меня впереди. Я буду объезжать диких коней и кричать «ого-го!» и размахивать шляпой, а еще я напишу книгу вроде «Кораллового острова».
Когда отец напивался (что случалось редко), я был уверен, что, хотя он предстает перед всеми в ином виде, чем обычно, на самом деле оп по-прежнему остается трезвым и взрослым и лишь скрывает это от других.
Старшая сестра была полная женщина с родинкой на подбородке, из которой росли три черных волоска.
— Взяла бы да выдрала их, — заметил как-то Мик после того, как она ушла из
палаты. — Но у женщин свои странности. Им кажется, что вырвать волосок значит признаться, что он был. Поэтому они предпочитают сохранять свои волоски и делают вид, что их и в помине нет. Ну что ж, пусть себе растит их на здоровье. Она и с этой бородой многим даст десять очков вперед.
— Мальчик бледен… Ему надо бывать на солнце. Вывозите его каждый день в кресле на воздух… Хочешь покататься в кресле? — спросил он меня.
Я онемел от восторга.
Я знал, это отец понял бы меня. Когда я рассказал ему об этом, он спросил:
— А ты не мог как-нибудь выбраться из кресла, не опрокидывая его? Я ответил:
— Нет, ведь ноги-то меня не слушались, понимаешь?
— Понимаю, — сказал он и добавил: — Как бы то ни было, леденцы ты достал, и
ладно. Я тоже не стал бы звать сиделку. Конечно, она подала бы их тебе, но ведь это было бы совсем другое дело.
— Да, совсем другое дело, — сказал я; в эту минуту я любил отца сильней, чем когда бы то ни было.
— Но смотри, в следующий раз не ушибайся, — предупредил он, — будь осторожней. Не надо выбрасываться из кресла ради леденцов — они того не стоят. Другое дело, если случай будет серьезный — пожар или что-нибудь в этом роде. А леденцов я бы тебе сам купил; но на этой неделе у меня с деньгами негусто.
— А я и не хочу на этой неделе, — сказал, я, чтобы его утешить.
Слово «калека» в моем представлении можно было отнести к другим людям, но никак не ко мне. Однако мне все чаще приходилось слышать, как меня называют калекой, и я в конце концов вынужден был признать, что подхожу под это определение. Но при этом я твердо верил, что, хотя другим людям такое состояние причиняет неудобства и огорчения, мне оно нипочем.
Ребенок-калека не понимает, какой помехой могут стать для него бездействующие ноги. Конечно, они часто причиняют неудобства, вызывают раздражение, но он убежден, что они никогда не помешают ему сделать то, что он захочет, или стать тем, кем он пожелает. Он начинает видеть в них помеху, лишь если ему говорят об этом.
Для детей нет никакой разницы между хромым и здоровым человеком. Они могут попросить мальчика на костылях сбегать по их поручению и ворчат, если он сделал это недостаточно быстро.
В детстве бездействующая, ставшая бесполезной нога не вызывает стыда; лишь когда научаешься распознавать взгляды людей, не умеющих скрывать свои чувства, появляется желание избегать их общества. И — странная вещь — такие откровенно презрительные взгляды исходят только от людей со слабым телом, всегда помнящих о собственной физической неполноценности. Сильные и здоровые люди не сторонятся калеки — его состояние слишком далеко от их собственного. Только те, кому грозит болезнь, содрогаются, видя ее у других.
О парализованной ноге, о скрюченной руке дети говорят свободно и без стеснения:
— Посмотри, какая чудная у Алана нога! Он может перекидывать ее через голову.
— Почему у тебя такая нога?
Мать мальчика, бесцеремонно заявившего: «Это Алан, мама, у него вся нога
скрючена», — спешит в смущении оборвать его, забыв о том, что перед ней два маленьких счастливца: ее сын, гордый тем, что может продемонстрировать нечто очень интересное, и Алан, которого радует, что он может таким образом развлечь окружающих.
Поврежденная рука или нога нередко повышает авторитет ее обладателя и ставит его порой в привилегированное положение. Во время игры в цирк я соглашался брать на себя роль осла («потому что у тебя четыре ноги»), требовавшую умения брыкаться и лягаться. Я радовался, что у меня так хорошо
получается, и гордился своими «четырьмя ногами».
Присущее детям чувство юмора не стеснено, как у взрослых, понятиями такта и
хорошего вкуса. Дети часто смеялись, видя меня на костылях, а когда мне случалось падать, разражались веселыми возгласами. Я присоединялся к их веселью: мне тоже казалось, что упасть вместе с костылями смешно.
Когда мы перелезали через забор, меня нередко подсаживали, и если те, кто
подхватывал меня с другой стороны, падали, это казалось смешным не только моим помощникам, но и мне самому.
Я был счастлив. Я не чувствовал боли и мог ходить. Но взрослые, навещавшие нас после моего возвращения, вовсе не склонны были считать меня счастливым. Они называли это ощущение счастья мужеством. Часто взрослые откровенно говорят о детях в их присутствии, словно дети не способны понять то, что к ним относится.
— И ведь, несмотря ни на что, он счастлив, миссис Маршалл, — говорили они таким тоном, точно это обстоятельство очень их удивляло.
«Ну и что здесь такого?» — думал я. По их мнению, мне не полагалось чувствовать себя счастливым, и это вызывало у меня смутную тревогу: их намеки означали, что на меня надвигается какая-то неведомая беда. В конце концов я решил, что им кажется, будто моя нога болит.
— Нога у меня не болит, — весело говорил я тем, кто не скрывал своего изумления при виде улыбки на моем лице. — Смотрите! — И я брал свою «плохую» ногу руками и клал ее себе на голову.
Некоторые при виде этого вздрагивали — и мое недоумение росло. Я привык к своим ногам и не считал их ни странными, ни, тем более, отвратительными.
Родители, учившие своих детей обращаться со мной «поласковей» или бранившие их за «бесчувственность», только все портили. Кое-кто из ребят, которых родители убедили, что мне надо «помогать», иногда начинал за меня заступаться: «Не толкай его! Ты же ушибешь его ногу!»
Но я хотел, чтобы меня толкали, и, хотя характер у меня был покладистый, я скоро стал забиякой, так как не желал мириться с тем, что считал неприятным и унизительным снисхождением.
У меня был нормальный ум, я воспринимал жизнь, как это свойственно нормальному ребенку, и мои изуродованные ноги не могли этого изменить. Но со мной обращались, как с существом, отличным от моих товарищей по играм, — и во мне развилось противодействие этим влияниям извне, которые могли бы искалечить мою душу.
Мироощущение ребенка-калеки такое же, как у здорового ребенка. Дети, ковыляющие на костылях, оступаясь и падая, дети, которые машинально пускают в ход руки, чтобы с их помощью пошевелить парализованной ногой, вовсе не предаются отчаянию и горю и отнюдь не размышляют о трудностях передвижения, — нет, они думают только о том, чтобы им добраться туда, куда им нужно, точно так же как и здоровые дети, бегающие по лужайке или
идущие по улице.
Ребенок не страдает от того, что он калека, — страдания выпадают на долю тех
взрослых, которые смотрят на него.
— А как я уродился у тебя, папа? — спросил я, чтобы поддержать дружеский разговор.
— Твоя мать немного поносила тебя в себе, а затем ты появился на свет. Она говорила, что ты расцветал у нее под сердцем, как цветок.
— Как котята у Чернушки?
— Да, вроде того.
— Знаешь, мне это как-то неприятно…
— Да… — Он помолчал, посмотрел через дверь конюшни на заросли и сказал: — Мне тоже было неприятно, когда я впервые узнал об этом. Но потом я увидел, что это очень хорошо. Посмотри на жеребенка, когда он бежит рядом со своей матерью: он так и льнет к ней, так и прижимается, прямо на бегу. Отец, словно показывая, как это бывает, прижался к
столбу. — Так вот, прежде чем жеребенок родился, мать носила его в себе. А когда он появится на свет, то он так и прыгает вокруг нее, словно просится назад. Это все очень хорошо — так мне кажется. Ведь это лучше, чем если бы тебя просто кто-нибудь принес и отдал матери. Если пораскинуть мозгами, то видишь, что все очень хорошо придумано.
— Да, мне тоже так кажется. — Я тут же, на ходу, изменил свое мнение: Я люблю жеребят.
Мне вдруг понравилось, что лошади носят своих жеребят в себе.
— Я не хотел бы, чтобы меня просто кто-нибудь принес, — сказал я.
— Нет, я тоже этого не хотел бы, — согласился отец.
При ходьбе я применял различные «стили», которым давал названия аллюров. Я умел
двигаться шагом, рысью, иноходью, галопом.
Нормальный ребенок тратит свою избыточную энергию на всевозможные шалости: скачет, прыгает, кружится, идя по улице, подшибает ногой камешки. Я тоже испытывал эту потребность и, когда шел по дороге, давал себе волю и делал неуклюжие попытки прыгать и скакать, чтобы таким образом выразить хорошее настроение. Взрослые, видя эти неловкие усилия излить охватившую меня радость жизни, усматривали в них нечто глубоко трогательное и принимались глядеть на меня с таким состраданием, что я тотчас же
прекращал свои прыжки и, лишь когда они исчезали из виду, возвращался в свой счастливый мир, где не было места их грусти и их боли.
Я не представлял себе, что люди со здоровым телом могут чувствовать усталость. По моему глубокому убеждению, утомиться можно было только от передвижения на костылях — здоровым людям это чувство не должно быть знакомо. Ведь именно костыли мешали мне пробежать всю дорогу до школы без остановки; ведь только из-за них я чувствовал сердцебиение, взбираясь на холм, и такое сильное, что я должен был долго стоять, обхватив дерево, чтобы отдышаться, в то время как другие мальчики спокойно продолжали путь. Но я не испытывал злобы к своим костылям. Такого чувства у меня не было. Когда я мечтал, костыли переставали существовать, но я возвращался к ним без горечи.
В этот период приспособления оба мира, в которых я жил, были мне в равной мере приятны. Каждый из них по-своему побуждал меня стремиться в другой. Мир действительности ковал меня; в мире мечтаний я сам был кузнецом.
— Ну, как дела?
— Я побил его, — сказал я, и мне почему-то захотелось плакать.
На другой день мистер Тэкер взглянул на мое лицо, вызвал меня к доске и избил
тростью; затем он избил Стива.
Я помнил слова отца о том, что у меня сердце быка, и не заплакал.
Она говорила со мной так, словно не знала, что я не ногу бегать, как другие ребята.
«Сбегай, приведи Джо», — обращалась она ко мне; или: «С вашими кроликами и разными затеями вы с Джо избегаетесь до того, что от вас только кожа да кости останутся. Сейчас же садитесь, поешьте чего-нибудь».
Я часто мечтал о том, чтобы у них случился пожар: тогда я мог бы кинуться в пылающий дом и спасти ей жизнь.
Я боялся высоты, но преодолевал страх, избегая смотреть вниз, если в этом не было прямой необходимости.
Мы стояли рядом с ней в сгущающихся сумерках и ни за что не хотели примириться с тем, что она должна умереть. Мы были взволнованы и раздражены безвыходностью положения. Нам хотелось уйти домой, но мы боялись расстаться: тогда каждый остался бы в одиночество и мучился бы, думая, как лошадь умирает тут в темноте.
Меня не огорчало то, что я не мог пойти с ними. Я считал, что остался потому, что решил остаться, а не из-за своей беспомощности. Я никогда не чувствовал себя беспомощным. Я был раздражен, но это раздражение возникало не из-за моей неспособности ходить и лазить, как Джо и Стив; оно было направлено против Другого Мальчика.
Другой Мальчик был всегда со мной. Он был моим двойником; слабый, всегда жалующийся, полный страха и опасений, всегда умоляющий меня считаться с ним, всегда из эгоизма пытающийся сдерживать меня. Я презирал его, однако должен был его опекать. Всегда, когда нужно было принимать решение, я должен был освобождаться от его влияния. Я спорил с ним, когда он упрямо не соглашался; отталкивал его в сторону и шел своей дорогой. У него была моя оболочка, и ходил он на костылях. Я шагал отдельно от него крепкими, как деревья, ногами.
Когда Джо объявил, что спустится в кратер, Другой Мальчик, волнуясь, быстро
заговорил со мной.
«Дай мне перевести дух, Алан. Будь осторожен. С, меня довольно. Не утомляй себя. Посиди спокойно, пока я отдохну. Я не стану мешать тебе в следующий раз».
«Ладно, — успокоил я его, — но не выкидывай этих штук слишком часто, а не то я тебя брошу. Я многое хочу делать, и ты меня не остановишь. Я все равно буду делать то, что хочу».
Так сидели мы двое на горе, один — уверенный в своей способности сделать все, что потребуется, другой — целиком полагающийся на его покровительство и заботы.
— И сколько, думаешь, у тебя набралось бы денег? — спросил я.
— Не меньше ста фунтов, — ответил Джо, который всегда оперировал круглыми цифрами.
В представлении Джо сто фунтов были целым состоянием.
— Чего только не сделаешь на сотню! — сказал он. — Все, что угодно.
Эта тема увлекала нас.
— Ты смог бы купить любого пони — какого захочешь! — воскликнул я. Самые
дорогие седла. Черт! Захотел книгу… Ты ее тут же купишь, и если дал почитать кому-нибудь и тебе не вернули, — пускай, это все равно.
— Нет, книгу отдадут, — возразил Джо. — Ведь ты знаешь, у кого она.
— А может, и не знаешь, — упорствовал я. — Люди никогда не помнят, кто у них берет книги.
Я легко мог бы уклониться от участия в этих схватках: стоило лишь запросить пощады и предоставить победу противникам. Но, поступив так, я уже не мог бы оставаться на равной ноге с мальчишками. Я навсегда превратился бы только в наблюдателя, и ребята стали бы относиться ко мне так же, как к девчонкам.
— Ругани и водки там будет сколько хочешь, — согласился отец. Сомневаться в этом не приходится. Но это ему не повредит. Как раз тот паренек, который никогда не видел пьяных, сам начинает пить, когда вырастает. То же самое и с руганью: мальчик, не слышавший сквернословия, став взрослым, ругается как извозчик.
Я не говорю, что это плохо, но есть уйма вещей, которые нельзя сказать чтобы были плохими, по и хорошими их тоже не назовешь.
Мнение Питера о миссис Уилсон как-то раздваивалось. Он считал ее хорошей поварихой, но жаловался, что она «любит выть по покойникам».
— Я сразу заметил, что этот парень не умеет ездить верхом: каждый раз, как
соскакивает с лошади, причесывается.
— Вот что, — внушительно сказал Питер; он выпрямился, держа мою кружку в руке. — Если храбростью этого парнишки подбить башмаки, им износа не будет.
Я почувствовал себя совсем одиноким среди этих людей, и даже слова Теда Уилсона не могли рассеять этого чувства. Замечание Принца показалось мне глупым, Я был уверен, что снова начну ходить, однако гнев Питера придал словам Принца значение, которого они не заслуживали, и в то же время вызвал во мне подозрение, что, по мнению этих людей, я никогда больше не буду ходить. Мне захотелось очутиться дома, но тут я услышал, что сказал Питер о моей храбрости, и от восторга забыл обо всем услышанном раньше. Питер однял меня до уровня этих людей — больше того, он вызвал у них уважение ко мне. А в этом я нуждался больше всего.
— На свете есть лютые погонщики волов, — произнес он таким тоном, словно впуская меня в свой собственный, заветный мир. — Вот почему я бы предпочел быть лошадью, а не волом. — Он выпрямился и поднял руку. Впрочем, возчики тоже бывают злющие, — Он замолчал, подумал с минуту и добавил яростно, словно выталкивая из себя слова: — И не обращай внимания на то, что сказал Принц. У тебя шея и плечи — как у рабочего вола. Никогда не видел парня, который ходил бы лучше тебя.