Михаил сидел в полумраке старой хижины, куда его отправила тётя Тася. За окнами гулял ветер, в камине потрескивали дрова, но тепла они почти не давали, и он уже пожалел, что согласился на эту авантюру с гаданием, раздумывая, не уйти ли незаметно. Поленья в очаге громко потрескивали, выбрасывая снопы искр в почерневший от копоти зев камина. Михаил смотрел на пляшущее пламя, которое, казалось, должно было источать нестерпимый жар, но сам при этом мелко дрожал от холода, пробравшего его до костей. Ну и холодина здесь невыносимая, подумал он про себя, с тоской оглядывая непривычное жильё. И зачем я только ввязался в эту историю? Вечно тётя Тася что-нибудь придумает, вот и меня угораздило согласиться, отправила чёрт знает куда. Может, пока не поздно, рвануть отсюда по-тихому? Он огляделся. Комната, больше напоминавшая шатёр из восточных сказок, была завешана шёлком, устлана старыми, но всё ещё роскошными персидскими коврами, а на полу были разбросаны атласные подушки, что заставляло чувствовать себя персонажем «Тысячи и одной ночи». Михаил мысленно выбранил себя за то, что поддался на уговоры тётушки, и уже приподнялся с подушки, намереваясь тихо исчезнуть, но тут же поспешно опустился обратно — из коридора донеслись шаркающие, старческие шаги.
— Никак собрался бежать, соколик? — раздалось от двери.
Михаил вздрогнул. В комнату, шаркая ногами, вошла древняя цыганка. Вид у неё был настолько древний, что казалось, будто её сухое, морщинистое лицо вырезано искусным мастером из тёмного, благородного дерева. Руки и длинные, тонкие пальцы напоминали узловатые ветви старого дуба. Но была в этой женщине одна поразительная деталь. Её глаза, цвета крепкого кофе с молоком, лучились невероятной энергией и молодостью, цепко и внимательно следя за гостем. В своих жилистых, но крепких руках она несла тяжёлый серебряный поднос, на котором стоял искусно сделанный медный кувшин и два серебряных кубка. Рядом с кувшином, переливаясь всеми цветами радуги в свете огня, расположилась хрустальная вазочка, доверху наполненная вяленым инжиром и финиками. Цыганка поставила поднос на низкий столик с кривыми ножками и с кряхтеньем опустилась на атласную подушку рядом с Михаилом.
— Чего это ты такой бледный? — спросила она, впиваясь в него своим цепким, немигающим взглядом.
Михаил поёжился. Ему было не по себе от всей этой обстановки, от странного жилища, от этой старухи, возраст которой было невозможно определить, и от собственного малодушия, из-за которого он вообще сюда попал.
— Не по себе мне как-то, — честно признался он. — Да и холодно у тебя, я продрог до нитки, как бездомный пёс.
Цыганка удовлетворённо улыбнулась, и от этой улыбки её лицо словно осветилось изнутри. Она почувствовала к парню симпатию с той самой минуты, как он переступил порог. Старая цыганка обладала даром видеть людей насквозь и знала наперёд многое из того, что должно было случиться. Но прямо говорить о будущем она себе не позволяла, опасаясь, что неосторожным словом можно искалечить человеческую судьбу. Потому она лишь намекала, подводила просящего к нужной мысли, а уж поймёт ли он эти намёки и захочет ли изменить свою жизнь — зависело только от его собственной проницательности и желания.
— Здесь вполне тепло, — заметила цыганка спокойно. — А ты мёрзнешь оттого, что холод поселился у тебя в душе. Так часто бывает, когда человек занимается не своим делом и через силу делает то, что ему ненавистно. Понимаешь, Миша?
Михаил вытаращил на неё глаза и выпалил, не удержавшись:
— Так ты и вправду ведьма, раз имя моё угадала? Я ведь его не называл. Вот это да! Выходит, я зря тётку обижал, думал, она у меня с причудами, раз сюда к тебе отправила.
— А тётку твою, стало быть, Тасей зовут, — жутким, замогильным голосом протянула цыганка, картинно закатывая глаза, отчего Михаил подпрыгнул на месте, вцепившись в край столика. Увидев его вытянувшееся от изумления лицо, старуха громко расхохоталась, хлопая себя ладонями по бокам.
— Прости, Миша, не удержалась, люблю я на старости лет малость повеселиться, — отсмеявшись, проговорила она. — Твоя тётя мне вчера звонила. Мы с ней знакомы целую вечность. Я тебя ещё мальцом в коротких штанишках помню, а тётка твоя, между прочим, четверть века назад мне аппендицит удаляла. Вот так и подружились. Ох, и физиономия у тебя была, я чуть не лопнула со смеху.
Цыганка ещё долго не могла успокоиться, утирая выступившие слёзы, но потом вдруг посерьёзнела.
— Выпей-ка вот это. — Она наполнила один из кубков тёмно-рубиновой жидкостью.
— Я за рулём, мне вино нельзя, — замотал головой Михаил.
— Это не вино, а сок гранатовый, да ещё и с моим особенным наговором. Пей, не рассуждай, тебе это сейчас необходимо, — голос её прозвучал на удивление твёрдо. — Сок кисловат, так что заешь вон сладким фиником.
— А что со мной будет? — с опаской спросил мужчина.
— Сам увидишь, — загадочно улыбнулась цыганка и налила сок и себе.
Михаил сделал осторожный глоток терпкого напитка и с удивлением почувствовал, как приятное тепло начало разливаться по телу. Поражённый таким неожиданным эффектом, он осушил кубок до дна. И в ту же секунду его словно окутали мягким, пушистым одеялом, как в детстве, когда мама укрывала его на ночь. Воспоминания о матери, тёплые и светлые, вызвали новую волну внутреннего тепла, разливающегося от самого сердца, и на лице сама собой появилась улыбка. Теперь комната уже не казалась ему мрачной и неприглядной. Напротив, он вдруг заметил, как здесь на самом деле уютно и необычно, словно он перенёсся в старую, добрую сказку.
— А сколько вам лет? — неожиданно для самого себя спросил он у цыганки.
Та улыбнулась и склонила голову набок, с интересом его разглядывая.
— После девяносто пяти я сбилась со счёта. Плохая примета — считать годы, — отмахнулась она. — Паспорт свой давно потеряла, а где мои метрики валяются — и вовсе не знаю. Терпеть не могу эту бумажную волокиту. Она, скажу я тебе, жизнь укорачивает. Это точно.
— Согласен, — кивнул Михаил. — А когда именно вы считать перестали?
— Давненько уже.
— Понятно, — протянул он, хотя столь краткий ответ старухи заставил его внутренне замереть. Михаил никогда не любил математику и уж тем более не понимал людей, которые работали с цифрами, считая их скучными занудами. Все эти дебеты с кредитами вызывали у него нервное раздражение. Его мать, пока была жива, работала бухгалтером и часто брала работу на дом, просиживая над отчётами вечерами. И маленький Миша, которому вечно не хватало материнского внимания, всей душой возненавидел всё, что связано с числами. После смерти матери, когда он учился в начальной школе, его взяла к себе её сестра, тётя Тася. Своих детей у неё не было, поэтому вся её нерастраченная материнская любовь и педагогическая энергия обрушились на хрупкие плечи осиротевшего племянника. Тётя Тася была хирургом с закалённым, волевым характером. Она мечтала, что и Михаил пойдёт по её стопам, станет врачом, но он выбрал иную дорогу — дорогу творчества, поступив в художественное училище. Однако, как верно подметила старая цыганка, он до сих пор чувствовал себя не на своём месте, словно плыл не по течению, а против него. И сейчас, глядя на неё как на последнюю надежду, он решился задать вопрос, который терзал его последнее время сильнее всего:
— Почему мне так не везёт в жизни?
Цыганка перестала улыбаться и пристально, серьёзно посмотрела ему в глаза.
— Дай-ка руку, — велела она и крепко сжала его ладонь своими сухими, прохладными пальцами. Михаил заворожённо следил, как она водит длинным ногтем по линиям на его руке, беззвучно шевеля губами. Наконец она остановилась, на мгновение задумалась, а потом удовлетворённо цокнула языком и подняла на него сияющий взгляд. Было видно, что увиденное ей понравилось. Оставалось только правильно преподнести это Михаилу.
— Ну, что там? — нетерпеливо спросил он. — Когда же моя жизнь изменится к лучшему? Устал я уже от сплошных неудач, да и одиночество это проклятое заело совсем.
— Беда твоя в том, что ты растерял себя настоящего, ту искренность и подлинность, что были у тебя в юности, — тихо, вглядываясь в линии на его ладони, произнесла цыганка. — Вспомни-ка, с чего ты начинал свой путь и куда он тебя завёл теперь. Идёшь ты, соколик, совсем не в ту сторону, надо бы тебе вернуться назад, к истокам.
— Куда вернуться? К каким ещё истокам? — недоумевая, переспросил Михаил, совершенно не понимая, что она имеет в виду.
— Точнее сказать не могу, сам должен понять суть. Подробности тебе предстоит разгадать самому. А поможет тебе в этом одна старая вещь, которая осталась в доме твоей матери. Но найдёшь ты её только тогда, когда сам внутренне будешь готов к переменам.
— Да что за вещь-то такая? — Михаилу на миг показалось, что старуха откровенно издевается над ним.
— Не тревожься, она скоро сама о себе заявит. И знай, что ты не один такой в своей ситуации. Вижу я, что ниточка твоей судьбы тянется далеко и переплетается с другими.
Тут старуха резко замолкла, словно от этого молчания зависела её жизнь.
— С чем переплетается? — сгорая от любопытства, спросил Михаил, ожидая продолжения так внезапно оборванной фразы.
— Потом сам всё узнаешь. — Рада вдруг замолчала, словно прикусила язык, и решительно хлопнула ладонями по коленям. — Всё, приём окончен. Пора тебе, мой дорогой. Больше я ничего не могу тебе сказать. Ищи ту вещь. А как найдёшь её — придёт к тебе и всё остальное, чего ты так долго ищешь.
— Да как же так? — Михаил был до глубины души заинтригован её туманными словами.
— Ступай домой, и Тасе от меня поклон передавай, — твёрдо сказала старуха, поднимаясь с подушки.
Она проводила его до двери и захлопнула за ним обшарпанную красную дверь.
— Вот растяпа, — хлопнул себя по лбу Михаил, оказавшись на крыльце. — Я же даже не спросил, как её зовут!
— Рада! — донёсся из-за двери звонкий, совсем не старческий голос.
Подивившись тонкому слуху древней цыганки, Михаил побрёл прочь от странного дома, чувствуя, что запутался в собственных мыслях ещё сильнее, чем прежде. Голова буквально раскалывалась от множества вопросов, главный из которых настойчиво бился в висках: что это за старая вещь, о которой говорила цыганка? И как, скажите на милость, вещь может о чём-то заявлять?
Пока Михаил пытался разложить по полочкам услышанное, мысленно ругая себя за то, что поддался на уговоры тётки, на противоположном конце города совсем другой человек метался по своей квартире, словно раненая птица в клетке. Этим человеком была Варвара, тридцатилетняя женщина, которой только что сообщили страшную весть — не стало её единственной родной души, бабушки Нади. Звонок из больницы прозвучал как гром среди ясного неба: бабушке стало плохо прямо на улице, прохожие вызвали скорую, но спасти старушку не успели — она умерла, так и не приходя в сознание. Позже соседка расскажет, что бабушка Надя как раз собиралась в гости к любимой внучке, но так и не дошла до остановки.
Муж застал Варвару в прихожей, когда она уже натягивала куртку, судорожно сжимая в руках ключи от машины. Глаза её были красными от слёз.
— Ты куда это собралась в кроссовках-то разных? — усмехнулся Борис, кивком указывая на её ноги. — Совсем уже с катушек слетела или дебет с кредитом не сошёлся на работе?
Он рассмеялся собственной шутке, совершенно не замечая того горя, которое буквально исказило лицо жены. Варвара машинально опустила взгляд и только сейчас увидела, что в спешке надела разную обувь: на левой ноге красовался бежевый кроссовок с голубой полоской, а на правой — белый. Она медленно опустилась на пуфик и разрыдалась, наконец-то дав волю застрявшей в груди занозе невыносимой боли.
— Бабушка... бабушка Надя умерла, — сквозь слёзы выговорила она. — Мне в больницу надо срочно. Они звонили... Наверное, паспорт нужен, документы какие-то оформлять, или что там в таких случаях делают... — Она с надеждой посмотрела на мужа, ожидая, что он, будучи успешным юристом и главой собственной компании, поддержит её, поможет разобраться с этой бюрократической волокитой. Но Борис лишь равнодушно пожал плечами и, не говоря ни слова, принялся снимать ботинки, всем своим видом показывая, что никуда с женой сегодня не поедет.
— Откуда мне знать? У меня все живы и здоровы, — бросил Борис, даже не оборачиваясь. — Езжай и сама там разбирайся. Только ключи от машины оставь, а то в таком состоянии ещё врежешься куда-нибудь. Машину жалко, она же новая, только из салона.
Варвара, обиженно поджав губы, молча положила ключи на резной комод в прихожей.
— То есть ты со мной не поедешь? — голос её дрогнул, но она сдержалась. — Всё-таки это моя бабушка, единственный родной человек. Если бы с твоей мамой такое случилось, я бы тебя ни за что не оставила одного. Я же хотела забрать бабушку к нам, помнишь? Но ты всегда был против. И вот теперь её нет, а я даже попрощаться не успела...
— Не каркай, дура, — перебил её Борис, которого начинали раздражать и эта ситуация, и слёзы жены. — Бабке твоей было сто лет в обед, а моя мамуля ещё вполне себе молодая женщина. Да и кто ж знал, что твоя бабуля именно сегодня решит преставиться? Она же вон какая бодрая была, молодым фору давала, на лыжах эстафеты бегала. Так долго небо коптила — любой позавидует. Сколько ей было? Восемьдесят пять? Ой, хватит истерику закатывать. Ладно, я устал. Я целый день компании рулю, а не циферки, как ты, считаю. Ужин хоть готов?
Варвара ничего не ответила. Она молча вышла из прихожей, плотно притворив за собой дверь, но всё же не удержалась и хлопнула ею сильнее, чем следовало. Ужин, как всегда, был давно готов и манил с кухни аппетитными мясными ароматами. В этом доме существовало незыблемое правило: независимо от обстоятельств, семья должна собираться за столом. Так требовала свекровь, которую Варвара боялась до дрожи в коленях.
Кира Борисовна, в прошлом местечковая оперная певица, до сих пор неимоверно гордилась своей сценической карьерой, хотя пробиться на большую сцену ей помогли не столько голос, сколько связи и деньги мужа, который ушёл из жизни ещё до того, как Варвара появилась в их доме. С его смертью карьера Киры Борисовны быстро зачахла, и теперь вся её злость на несправедливый мир выплёскивалась на окружающих — в первую очередь на бедную невестку, а также на официантов, продавцов и прочий обслуживающий персонал, с которыми она сталкивалась в ресторанах и бутиках.
— Я за твой стол не сяду, — заявила она Варваре в первый же день, как только та начала хозяйничать в новом доме, купленном Борисом. — Приборы у тебя не те и лежат не там. Я что, по-твоему, похожа на базарную торговку? Где вилка для салата, я тебя спрашиваю?
Варвара тогда вздрогнула от неожиданности и выронила тарелку, которая с громким звоном разбилась о паркет, словно и сама не желала слушать капризные вопли бывшей примадонны. А Варвара в ту минуту готова была провалиться сквозь землю, сквозь пол обоих этажей и подвал, лишь бы не видеть перекошенное злобой красное лицо свекрови. Пока девушка, стоя на коленях, собирала осколки, Кира Борисовна, подобрав длинную юбку, гордо прошествовала в кабинет к сыну и, не понижая голоса, выпалила:
— Кого ты привёл в этот дом, сынок? Эта девушка тебе совершенно не пара, и я никогда не устану это повторять! Бухгалтерша без роду без племени, явилась с одним чемоданчиком, да ещё и с этой своей ненормальной бабкой. Где это видано, чтобы старуха деревяшки какие-то вырезала? Обе, видать, с приветом. Вот скажи мне, а если у вас дети пойдут, вдруг они такими же ненормальными родятся? Боже мой, и чем тебе Анфиса не угодила? Красивая, богатая, из приличной семьи, она же за тобой хвостиком бегала, все глаза проглядела.
Борис налил матери воды из графина и протянул стакан.
— Мамочка, успокойся, никаких детей не будет, — сказал он устало. — Три дня назад у Вари случился выкидыш, уже третий за полгода. Врачи говорят, что она вообще не может иметь детей.
Кира Борисовна замерла на мгновение, потом жадно выпила воду и сразу же успокоилась.
— А я думаю, чего это она такая бледная ходит? — протянула она задумчиво. — А ты хорош, молчишь как рыба об лёд, матери ни слова.
— Варя просила никому не говорить, чтобы не расстраивать, — пожал плечами Борис.
Кира Борисовна прищурила свои лисьи глазки, и в душе её затеплилась радость: невестка оказалась неспособна подарить сыну наследника. В её расчётливом сердце тут же поселилась надежда, что рано или поздно Борис осознает этот факт и, возможно, они расстанутся. А уж тогда можно будет подыскать ему более подходящую партию, соответствующую статусу их семьи.
— Ах, какая же бедняжка! — проворковала Кира Борисовна, изобразив на лице сочувствие, хотя внутри ликовала. — Пойду поддержу нашу невестушку, а ты работай, сынок, я позову тебя к ужину.
Вернувшись в столовую и застав там всё ещё дрожащую Варвару, она подошла к ней и, обняв за плечи, прошелестела:
— Мне Боря всё рассказал. Невезучая ты моя, глупенькая. Сама судьба, видно, не даёт тебе врасти корнями в нашу семью. А врастать нужно только через деток, понимаешь? Мне нужен внук или внучка, а лучше сразу двое. Что ж, Варя, давай-ка я научу тебя, как правильно накрывать на стол. Хоть на это ты сгодишься.
И Варвара, окаменев от этих жестоких слов, как в тумане, принялась повторять все манипуляции, которые показывала свекровь. Она терпела унижения ради любимого мужа, хотя в груди всё кричало от боли и хотелось убежать из этого дома куда глаза глядят. Но любовь к Борису и природная робость, словно цепями, сковали её по рукам и ногам.
А ведь когда-то Варвара была совсем другой — яркой, жизнерадостной девушкой, жаждущей новых знаний и смотревшей на мир широко раскрытыми глазами. Эту особенность, так отличавшую её от сверстниц, она унаследовала от своей бабушки Нади.
— Смотри-ка, какой снегирь прилетел, красногрудый, — говорила бабушка, когда они гуляли с маленькой Варей по зимнему парку возле её дома. — Давай-ка мой блокнот и карандаш, я сделаю быстрый набросок. Думаю, этот красавец отлично впишется в резные ставни для окон заказчика.
Продолжение :