Бернард Монтгомери появился в Египте в августе 1942 года в берете танкиста — нестандартная деталь для пехотного генерала. Потом прикрепил к берету значок штаба 8-й армии. Потом добавил значок пустынных крыс — эмблему армии, которой командовал. Два значка на одном берете. Офицеры смотрели на нового командующего с некоторым недоумением.
Он обошёл все подразделения и говорил с солдатами — не с командирами, а именно с рядовыми и сержантами. Объяснял, что скоро будет наступление. Что он лично за каждым следит. Что теперь в отступление не отойдут, даже если прикажут сверху.
Это звучало необычно. Предыдущие командующие 8-й армией терпели поражения одно за другим от Африканского корпуса Роммеля.
Но Монтгомери знал кое-что, чего не знали его солдаты в тот момент. Он приехал не просто побеждать — он приехал побеждать иначе. Медленно, методично, с подавляющим превосходством. Без романтики молниеносного удара и без импровизаций в духе своего противника.
Роммель был гением манёвренного боя. Монтгомери решил, что воевать с гением манёвра нужно не в том же жанре.
Дюнкерк как школа: что значит командовать арьергардом
Монтгомери окончил военное училище в Сандхерсте в 1908 году, причём едва не был отчислен за постоянные драки с однокурсниками. Характер у него был непростой — это мягко говоря. Его коллеги по всей карьере отмечали одно и то же: Монтгомери был уверен в собственной правоте с таким упорством, что это граничило с высокомерием. Но в этой черте было и достоинство: он никогда не принимал решений, в которые не верил сам.
Первая мировая война дала ему богатый и горький опыт. Ле Като, Ипр, Сомма — позиционная мясорубка, в которой гибли сотни тысяч. Он был ранен под Ипром, чудом выжил, вернулся и провёл остаток войны на штабных должностях — учился управлять большими массами войск, планировать логистику, координировать разные рода войск.
Вот характерный эпизод 1925 года, который говорит о человеке больше, чем любая биографическая справка. Монтгомери, которому было под сорок, решил сделать предложение семнадцатилетней Бетти Андерсон. Его метод ухаживания включал рисование на песке тактических схем — как он планирует использовать танки и пехоту в будущей войне, которая в то время казалась делом далёкого будущего. Бетти уважала его амбиции и целеустремлённость. Предложение отклонила.
Монтгомери не был светским человеком. Он был военным — до мозга костей, в каждую свободную минуту.
В 1940 году в Дюнкерке он командовал арьергардом, прикрывавшим эвакуацию британского экспедиционного корпуса. Это особая работа — держать оборону, когда все уходят. Надо понимать, сколько ещё можно стоять, когда начинать отступать самому, как не допустить паники и окружения. Монтгомери справился. Армия ушла. Он тоже.
Из этого опыта он вынес убеждение, которое потом часто формулировал вслух: полководец должен полностью понимать обстановку прежде, чем начинать действовать. Импровизация — это когда у тебя нет другого выбора. Если выбор есть — готовься основательно.
Восемь недель в Египте: как поднять армию, которая не верит в себя
Когда Монтгомери принял командование 8-й армией, её боевой дух был на нуле.
Африканский корпус Роммеля к лету 1942 года нанёс британцам серию болезненных поражений. Тобрук — крепость, которую год держали в осаде, — пал за один день. Армия откатилась к самому Египту. В офицерском клубе в Каире всерьёз обсуждали эвакуацию. Американский журналист Уильям Ширер, приехавший на фронт, записал в дневнике: «Настроение у всех такое, что немцы будут здесь через неделю».
Монтгомери начал с самого простого и самого важного. Он запретил разговоры об отступлении. Не как командный жест, а буквально: штаб армии переехал из Каира ближе к фронту, все тыловые планы на отход были уничтожены физически. Он говорил своим офицерам: «Мы будем сражаться здесь. Если нас не устроят в этом положении, мы умрём здесь».
Параллельно он выбивал подкрепления из Лондона — и выбил. К октябрю 1942 года 8-я армия имела 200 тысяч человек против 96 тысяч у Роммеля, 1100 танков против нескольких сотен, абсолютное господство в воздухе. Монтгомери ждал этого превосходства осознанно: он не собирался атаковать, пока оно не будет подавляющим.
Это терпение его бесило. В Лондоне. В Вашингтоне. У Черчилля лично.
Монтгомери не торопился.
Алам-аль-Хальфа: как остановить гения танкового боя
30 августа 1942 года Роммель атаковал первым. Это был последний его шанс: снабжение Африканского корпуса трещало по швам, горючего хватало ровно на одну крупную операцию. Роммель поставил всё на один прорыв — в обход британских позиций с юга, к Нилу и Каиру.
Монтгомери ждал этого.
Авиационная разведка отслеживала передвижения немецких колонн. Минные поля были заложены на вероятных путях танковых атак. Артиллерия заняла позиции на высотах Алам-аль-Хальфа — именно там, куда должны были выйти немецкие танки. Когда три танковые дивизии Роммеля пошли в прорыв, они немедленно попали под фланговый огонь и налёты авиации.
Четыре дня. Роммель потерял несколько десятков танков и убедился, что прорыва не будет. Приказал отступить.
Показательно то, чего Монтгомери не сделал: он не стал преследовать отступающих немцев. Его офицеры настаивали — отличный момент для контратаки! Монтгомери отказал. Армия ещё не готова к такому манёвру. Риск слишком велик. Роммель может это быть ловушкой. Дождёмся Эль-Аламейна.
Эта осторожность была его стилем — и поводом для критики на всю оставшуюся жизнь.
Эль-Аламейн: восемьсот орудий и «прогрызание»
23 октября 1942 года в 21:40 по все позиции Роммеля одновременно открыли огонь 882 орудия 8-й армии. Двадцать минут артиллерийской подготовки — а потом пехота пошла вперёд.
Монтгомери не делал ставку на прорыв силой манёвра. Его план назывался «Прогрызание» — Crumbling — и предусматривал методичное уничтожение немецкой обороны изнутри. Пехота расчищает пути через минные поля, танки идут следом. Немецкие бронированные резервы вынуждены контратаковать — и попадают под артиллерийский огонь. Процесс медленный. Кровопролитный. Но предсказуемый.
Пять дней англичане толкались о немецкую оборону, неся потери и не достигая прорыва. Десять тысяч человек за пять дней. Многим казалось, что сражение зашло в тупик.
2 ноября Монтгомери возобновил наступление в другом месте — на узком участке к северу от предыдущих атак. Концентрация сил была максимальной: 200 танков, плотная поддержка авиации, артиллерийский вал. Немецкая оборона не выдержала. Прорыв состоялся.
Роммель начал отходить. У него не оставалось горючего для длительного манёвренного боя.
Это была первая крупная победа британской армии над немцами во Второй мировой войне. В Лондоне впервые за годы войны зазвонили церковные колокола.
Почему Монтгомери не торопился — и что об этом думал Черчилль
После Эль-Аламейна Роммель отступал на запад вдоль средиземноморского побережья. Монтгомери шёл следом — осторожно, постоянно ведя разведку, избегая прямых столкновений там, где они не были нужны.
Черчилль хотел быстрее. Он настаивал, чтобы Монтгомери наступал жёстче, отрезал немцев, окружал их, уничтожал. Монтгомери возражал.
Их переписка этого периода — занятное чтение. Черчилль, темпераментный и нетерпеливый, давил на своего генерала. Монтгомери, с неизменной уверенностью в собственной правоте, объяснял, что торопиться значит рисковать понапрасну. Что Роммель отступает — и ладно. Что армия будет нужна потом, для Туниса, для Сицилии, для Италии.
Это был принципиальный спор о военном методе. Черчилль видел в медлительности Монтгомери упущенные возможности. Монтгомери видел в нетерпении Черчилля угрозу тем победам, которые уже одержаны.
Оба были по-своему правы. Но Монтгомери — чаще.
День «Д»: порт из бетона и дезинформация о Кале
6 июня 1944 года, день нормандской высадки — это в значительной мере результат работы Монтгомери как командующего группой армий.
Операцию готовили месяцами. Одним из ключевых решений стала дезинформация: немцам внушали, что главный удар пойдёт у Па-де-Кале, в самом узком месте пролива. Для этого создали фиктивную «1-ю армейскую группу» во главе с Паттоном — шатры, радиообмен, ложные аэродромы. Немцы сосредоточили под Кале большую часть танковых резервов. Это решение сэкономило союзникам десятки тысяч жизней.
Для снабжения плацдарма через Ла-Манш заранее построили два искусственных гавани — «Малберри». Металлические и бетонные конструкции буксировали через Ла-Манш и опускали на дно у нормандского берега. Это был грандиозный инженерный проект: нечто похожее по масштабу европейская военная история не видела. Одну гавань шторм разрушил через несколько недель; другая, британская, работала до конца лета и пропустила миллионы тонн снаряжения.
В сам день «Д» Монтгомери принял один неоднозначный выбор: концентрировать немецкие танковые дивизии у Кана, оттягивая их от американского сектора, где должен был состояться главный прорыв. Кан держал немцев на себе. Американцы прорвались у Сен-Ло.
Это сработало — но ценой тяжёлых потерь и разрушения самого Кана.
Спор с Эйзенхауэром: один удар или широкий фронт
После нормандского прорыва у Монтгомери начался знаменитый конфликт с Эйзенхауэром, который постепенно из тактического стал почти личным.
Монтгомери настаивал: нужен один мощный удар концентрированными силами — через север, через Нидерланды, в сердце Германии. Не давая немцам времени опомниться, не распыляя усилия. Он был убеждён, что при такой стратегии войну можно завершить до конца 1944 года.
Эйзенхауэр предпочитал наступление широким фронтом — давить немцев сразу на нескольких направлениях, не позволяя им перебрасывать резервы. Более безопасная стратегия с точки зрения риска катастрофического провала. Более медленная.
Эйзенхауэр победил в этом споре — как политически, так и стратегически. В сентябре 1944 года Монтгомери получил своё — операцию «Маркет Гарден»: десантирование под Арнемом с попыткой захватить мост через Рейн и открыть путь в Германию. Операция провалилась. Британские десантники удерживали арнемский мост девять дней, но подкрепления не успели. Монтгомери назвал это «девяностопроцентным успехом» — оптимистичная оценка, которую история не разделила.
Арденнский кризис в декабре 1944 года стал его последней крупной операцией. Немецкое контрнаступление прорвало американский фронт, и Монтгомери принял командование над двумя американскими армиями, оказавшимися в угрожаемом положении. Стабилизировал фронт. Потом сделал публичное заявление, в котором дал понять, что именно он спас положение. Американские генералы не простили этого никогда.
После войны: НАТО, мемуары и одинокий старик
Монтгомери прожил 88 лет — дольше почти всех своих современников и оппонентов. После войны возглавлял британские оккупационные войска в Германии, потом имперский Генеральный штаб, потом восемь лет был первым заместителем Верховного главнокомандующего силами НАТО — фактически одним из архитекторов послевоенного западного оборонного альянса.
Мемуары он написал — и написал их с той же беспощадной прямотой, с которой обращался со всеми при жизни. Американские коллеги были показаны там не в лучшем свете. Эйзенхауэр был показан как человек, не понимающий военного дела. Паттон упоминался с плохо скрытым пренебрежением.
Американские генералы ответили тем же в своих мемуарах.
Советский Союз наградил Монтгомери орденом «Победа» — высшей военной наградой страны, которой удостоились лишь пятеро иностранных граждан. Ещё он получил орден Суворова первой степени. Для британца, воевавшего исключительно на западных фронтах, это была примечательная коллекция.
В 1958 году вышел в отставку. Жил в своём поместье в Хэмпшире, давал интервью, высказывался по военным вопросам. Выступал за смягчение международной напряжённости. Дожил до 88 лет.
Его репутация остаётся спорной по сей день. Педантичный, медлительный, самодовольный, нетерпимый к критике — и при этом единственный британский полководец, который дал своей армии победы тогда, когда они были нужнее всего.
Может быть, эти две части портрета неотделимы одна от другой.
Как вам кажется: методичная осторожность Монтгомери — это достоинство полководца или недостаток, который просто не стал катастрофой благодаря обстоятельствам? И насколько справедлива его критика в адрес американского командования?