В далекие пятидесятые годы в сельской местности дверь в сени запиралась на щеколду, а на улицу через отверстие в двери от щеколды шел сыромятный ремешок. Потянешь за этот ремешок – щеколда поднимется вверх, и дверь можно открыть.
........На ночь сыромятный ремешок из отверстия убирался вовнутрь, и уже с улицы дверь открыть было невозможно.
Родители уехали сажать картофель, а нас с дедом оставили домовничать. Майский день был солнечным и теплым, но к вечеру становилось прохладнее. Среди героев этого рассказа я помню сестру Любу, тогда ей было лет 8-10 , и брата Ивана, он на два года моложе Любы.
Дед был глуховат, поэтому в определенных случаях мы из-за этого страдали. В тот раз он, пообедав, лег спать, а чтобы его никто не тревожил (или от воров) сыромятный ремешок от щеколды дед убрал вовнутрь.
Наигравшись, да и подзамерзнув, Люба с Иваном попытались попасть в землянку, да не тут-то было. Дверь закрыта на щеколду изнутри, ремешка нет, а дед, не слыша, на стуки в дверь и в окно не откликается.
-А давай мы Гришку через форточку опустим вовнутрь, а он нам откроит щеколду,– предложил Иван.
– Давай, – согласилась Люба.
Форточка была узкой или я – толстый, только процесс моего водворения занял очень иного времени.
-Аа-а-а,– орал я,–Мне больно! Тело мое никак не проходило через форточку, а я, предчувствуя очередную боль, сопротивлялся, изворачивался, плакал и стал кусаться.
Окна на зиму делали двойными. Вторые рамы выставляли ближе к лету, поэтому на пути к открытию двери у Любаши с Иваном было двойное препятствие – двойные рамы. Ребята на некоторое время прекратили свою затею, успокоили меня, но холод заставлял их завершить задуманное, и им каким-то образом удалось просунуть меня вовнутрь сквозь обе форточки.
Наплакался я вволю, а обида за причиненную боль во мне кипела, да и еще я просто устал. Оказавшись внутри и слегка успокоившись, я двери не отпер и деда не разбудил. Приспичившую нужду по маленькому, я справил в поддувал, съел несколько ложек варенья и лег спать.
Как и что было потом я не помню. От того случая в памяти осталось неприятное ощущение от обдираемой кожи об узкую форточку, да осадок грусти оттого, что время это не вернуть вспять.