– Тихо! Папа идет! – мама метнулась к столу, сгребая в охапку остатки сервелата, начатую баночку икры и пузатую бутылку с золотистой жидкостью.
Через секунду деликатесы исчезли в недрах шкафа, прикрытые постельным бельем. Мама тяжело дышала, поправляя растрепавшуюся прическу.
– Инночка, вытри рот, — прошептала она, сунув дочке влажную тряпку. – И убери шоколадку под подушку. Быстро!
В дверях повернулся ключ. Вошел отец.
От него пахло холодом, мазутом и какой-то бесконечной, вековой усталостью. Он молча поставил тяжелый чемоданчик с инструментами, стянул стоптанные ботинки и прошел к умывальнику.
Отец долго тер руки хозяйственным мылом, пытаясь отмыть въевшуюся в поры заводскую черноту.
– Ну, как вы тут? – не оборачиваясь, спросил он. Голос у него был тихий, надтреснутый.
– Да как обычно, Вить, – мама уже вовсю хлопотала у плиты, накладывая в тарелку вчерашнюю пустую кашу. – Копейки твои растягиваем. Сапоги у Инны совсем развалились, пришлось в ремонт отдавать...
Инна сидела в своей комнате, прижав к себе новую импортную куклу с закрывающимися глазами. Куклу вчера принес дядя Игорь – «мамин знакомый по работе».
Папа такого подарка не мог купить и за пять зарплат.
– Иди сюда, егоза, –позвал отец. – Смотри, что я тебе принес.
Инна нехотя вышла в коридор. Отец полез в карман замасленной куртки и достал небольшую фигурку, бережно завернутую в чистую тряпицу.
Это была деревянная свистулька в форме птички. Папа сам вырезал её в обеденный перерыв, тщательно зашкурил, даже глазки-бусинки выжег.
– Гляди, какая. Заливается – заслушаешься!
Инна взяла птичку. Дерево было гладким, теплым, пахло лесом и папиными руками. Но перед глазами стояла та самая кукла из комнаты – в пышном розовом платье, с настоящими ресницами.
Она невольно сморщила нос. В груди шевельнулось что-то неприятное, похожее на жалость вперемешку с брезгливостью.
– Ну чего ты, папа... – буркнула она. – Я уже взрослая для таких игрушек. Вон у девчонок во дворе Барби...
Улыбка сползла с лица Виктора. Он как-то сразу ссутулился еще сильнее.
– Ну да, – кивнул он, пряча глаза. – Конечно. Куда нам до Барби.
Вечер в их доме всегда делился на две части: «при папе» и «после него».
Когда отец ложился спать, измотанный сменой, мама доставала из шкафа «запрещёнку». Они садились на кухне, и Инна жадно ела копченую колбасу, запивая её сладкой газировкой.
– Кушай, доченька, – шептала мама, нежно поглаживая её по голове. – Это дядя Игорь передал.
В эти моменты Инне становилось страшно. Она смотрела на закрытую дверь спальни, где спал папа, и чувствовала себя предательницей.
Она помнила, как папа в прошлом месяце заклеивал свои ботинки, чтобы купить ей учебники. Помнила его мозоли. Ей хотелось вбежать к нему, всё рассказать, уткнуться в его колючую щеку и попросить прощения. Но потом она вспоминала холодную кашу, застиранные вещи и мамино вечное «денег нет».
Мама была такая красивая, когда смеялась с дядей Игорем. Она пахла духами, а не жареным луком. И Инна выбирала духи. Выбирала возможность не быть нищей.
– Опять это вонючее тряпье! Инна, вынеси таз на балкон, у меня сейчас мигрень начнется! – крикнула мама в один из постирочных дней.
Марина брезгливо, двумя пальцами, подцепила замасленный комбинезон мужа. Тяжелая ткань, пропитанная запахом цеха, солярки и многолетнего пота, шлепнулась в таз с едкой хлоркой. Брызги полетели на кафель, и мама тут же принялась яростно их оттирать, будто это была не просто вода, а яд.
– Твой отец не человек, а ходячая производственная травма, – ворчала она, поправляя накрахмаленный воротничок своего домашнего платья. – Вечно от него то мазутом несет, то металлической стружкой. Никакой эстетики, дочка. Одна серая, беспросветная нищета.
Инна, тогда еще десятилетняя девочка, послушно подхватила тяжелый таз. Она уже знала: папа – это «грязь», «тяжесть» и «надо потерпеть». А мама – это нежность, тайные праздники и запахи, от которых кружится голова.
Стоило отцу уйти в ночную смену или задержаться в гараже, подрабатывая ремонтом соседских «Жигулей», как квартира преображалась.
В дверь стучали – негромко, условным знаком. На пороге появлялся дядя Игорь или дядя Коля. Они пахли успехом, импортным табаком и коньяком. В их руках всегда были пузатые пакеты, шуршащие так приятно, что у Инны перехватывало дыхание.
И начиналась «настоящая жизнь». На столе, покрытом нарядной скатертью, появлялись деликатесы, о существовании которых отец даже не подозревал. Венгерский сервелат, консервы, фрукты, баночка с красной икрой, швейцарский шоколад в золотой фольге.
Мама расцветала. Куда девалась её вечная мигрень? Она смеялась, кокетливо поправляла локоны и подкладывала гостю лучшие кусочки, заглядывая в глаза.
– Видишь, как о нас заботятся? Не то что твой отец, который дальше своего завода ничего не видит.
Инна ела шоколад, и он казался ей самым вкусным на свете.
– Мам, а если папа узнает? – однажды спросила Инна, доедая молочную плитку.
Марина жестко усмехнулась.
– И что он сделает? Уйдет? Да пусть уходит! Ты хочешь жить как его сестра в деревне? С одной парой калош на три года и щи без мяса?
Инна представила это и содрогнулась. Нет, она не хотела.
– Вот и молчи, – отрезала мама. – Мы с тобой – команда. Женская солидарность, понимаешь? Мы заслужили эту жизнь. А отец... он просто неудачник.
В эти минуты Инна почувствовала себя избранной. У них с мамой была тайна. Огромная, взрослая тайна.
Конфликт рванул, когда Инне исполнилось семнадцать. Она вовсю пользовалась мамиными советами, как «правильно» дружить с мальчиками из обеспеченных семей.
Виктор случайно нашел в шкафу, за стопками постельного белья, конверт с деньгами. Там были пачки крупных купюр. Были и доллары. Ещё там были золотые украшения, которые он никогда не видел на жене.
Сумма была такой, что Виктор мог бы не работать три жизни.
— Марина, что это? — голос отца дрожал, он едва стоял на ногах. — Откуда у нас такие деньги? Я же... я же на всём экономлю, я в одной куртке десять лет хожу...
Мама даже не смутилась. Она медленно отложила пилочку для ногтей и посмотрела на него с нескрываемым презрением.
— Это плата за твою никчемность, Витя. Пока ты свою гордость на заводе выгуливаешь, я думаю о том, как дочь в институт пристроить и во что её одеть. Это я нас из ямы вытаскивала!
— Но как?!
Отец уже начал догадываться, но надежда на чудо не покидала его.
— Это деньги от моих друзей. Настоящих мужчин, в отличие от тебя. И если бы не они, твоя дочь сейчас бы в обносках ходила и сухари грызла!
— Ты... ты всё это время... — Виктор повернулся к Инне, которая сидела в кресле с журналом. — Дочка, ты знала?
Инна посмотрела на его дрожащие руки. На его старый протёртый свитер. Ей было больно, сердце колотилось где-то в горле. Но в голове всплыли мамины слова: «Ты хочешь быть нищей?».
Инна подняла глаза. В них было холодное раздражение.
— Пап, не начинай. Если бы не мамины связи, я бы сейчас в обносках ходила. Ты же сам понимаешь — твоей зарплаты даже на хлеб толком не хватало. Мама просто спасала нас...
Инна отвернулась и посмотрела на ящик комода, в котором лежала путевка в лагерь в Болгарию. Её мама «достала» через дядю Сашу.
Виктор долго смотрел на Инну. Словно видел впервые.
В ту ночь отец ушел навсегда. Он не кричал, не бил посуду. Просто собрал свой чемодан с инструментами.
— И катись! — кричала ему вдогонку Марина. — Гордый какой нашелся! Завтра же приползешь, когда жрать захочешь!
Но он не приполз. Ни завтра, ни через год.
Отец уехал в деревню, живет в старом доме, перебивается случайными заработками. Инна не видела его десять лет. Говорит — не о чем разговаривать с человеком, который не смог обеспечить семью.
Мама же — настоящая королева. Один из бывших любовников оставил ей хорошую квартиру и небольшое дело. Она прекрасно выглядит, путешествует, дарит Инне дорогие подарки.
— Правильно мы тогда сделали, дочка, — любит повторять Марина, попивая вино на своей шикарной кухне. — Посмотрела бы я на тебя сейчас, если бы мы тогда честными остались.
Инна кивает. Она гордится матерью. Считает её сильной женщиной, которая смогла добиться от этой жизни максимум.
И всё же... Иногда, когда Инне очень грустно, она достает из дальней коробки старую, рассохшуюся деревянную свистульку.
Пытается свистнуть, но птичка молчит. Только пахнет пылью и чем-то далеким, навсегда потерянным.