Осталось полгода. В лучшем случае.
Виктор вышел из поликлиники и остановился. Дождь лил как из ведра, но он стоял под ним и не чувствовал ничего. Ни холода, ни воды, затекающей за воротник. Только пустоту внутри.
Вчера он скандалил в пункте выдачи из-за того, что куртку, которую заказал в интернете, привезли не того размера. Ругался с работницей, как дурак, требовал менеджера, писал жалобу в книге отзывов. Будто это она виновата...
Потом пришёл домой, поругался с женой из-за того, что она не записала сына на секцию. Сын пришёл из школы, бросил портфель посреди коридора и уселся за стол в грязной куртке. Виктор прикрикнул на него, отправил переодеваться, сказал, что вырос неряха, ни стыда ни совести.
А сегодня? Какая теперь разница, какого размера куртка. И секция эта, и портфель, и даже то, что сын не вытирает ноги. Пусть хоть дом развалится, хоть всю одежду сожжёт — Виктор и слова не скажет.
Он шёл по мокрой улице, и всё вокруг казалось ему насмешкой. Дождь — грязный, холодный. Ветер — промозглый, злой. Люди — унылые, серые. А те, кто смеялся и улыбался, вызывали глухую злобу. «Чего радуетесь? Хорошо вам, у вас вся жизнь впереди. А о других подумали? Может, кому-то сейчас так плохо, что хоть в петлю лезь». Такие мысли преследовали его всю дорогу.
Врач, Роза Марковна, работала онкологом тридцать лет. За это время она научилась многому. Но сообщать диагноз так и не привыкла.
— Виктор Сергеевич, мы сделали все анализы. К сожалению, новообразование злокачественное. Нам нужно начинать лечение немедленно.
Он сидел напротив и смотрел куда-то в стену. Не плакал, не хватался за сердце, не спрашивал «сколько». Просто кивнул, встал и вышел.
Роза Марковна смотрела ему вслед. Она знала эту стадию — оцепенение. Потом будет отрицание, потом гнев, потом торг. А потом, если повезёт, принятие. Но не всем везёт. Некоторые так и остаются в гневе. Или ломаются. Или начинают пить.
«Дай бог, чтобы у него рядом оказался кто-то сильный», — подумала она и открыла следующую карту.
Домой Виктор вернулся, когда уже стемнело. Жена, Люда, обиженная после вчерашнего, вышла встречать молча, забрала портфель, пошла разогревать ужин.
Он прислонился спиной к двери и сполз по ней. Так и сел на пол, в мокром пальто и грязных ботинках.
— Витя, ты пьян? — спросила Люда, выглянув из кухни.
— Нет. Всё, Люд. Всё кончилось.
— Что случилось? Ты у врача был?
— Был. Сказал, что осталось полгода. В лучшем случае.
Люда уронила тарелку. Она не помнила, как подошла, как села рядом, как обняла его. Помнила только, как он оттолкнул её.
— Не надо. Не могу сейчас никого видеть.
Он встал, открыл шкаф, достал коньяк, подаренный коллегами три года назад. Налил полстакана, выпил залпом. Налил ещё. В соседней комнате плакала жена. Это его только злило.
«Хорошо тебе плакать, — думал он. — Ты-то остаёшься. А мне каково?»
Через полчаса он отключился прямо на диване, не раздеваясь.
Следующие две недели были похожи на один длинный, мутный день. Он пил. Подружился с местными алкашами, пропадал неизвестно где, возвращался под утро. Ругался с женой, обзывал её, кричал, что она только и ждёт, когда он сдохнет, чтобы получить квартиру. Сына, Мишку, гнал от себя.
— Папа, что случилось? — спрашивал мальчик. — Ты почему такой?
— А ничего не случилось, — огрызался Виктор. — Живи, радуйся, пока есть время. Меня скоро не будет, найдёте себе другого папку. Покладистого, доброго. Не то что я.
Мишка плакал по ночам. Люда не спала, ждала мужа, искала его по городу, уговаривала лечь в больницу.
— Зачем? — усмехался Виктор. — Чтобы выкачать из вас последние деньги? Квартиру продадите, машину, дачу? А потом где жить будете? Чтобы я в гробу покоя не знал, что вы по улицам ходите.
Он смотрел на их слёзы и чувствовал глухое, тяжёлое удовлетворение. Ему было больно, и он хотел, чтобы больно было всем. Чтобы они поняли, как ему сейчас.
Однажды он очнулся в каком-то сарае. Воняло сыростью и мазутом. Рядом на ржавой бочке сидел мужик в грязной телогрейке, без двух передних зубов, и жевал чёрствую булку, макая её в майонез.
— Очухался, — констатировал мужик. — А я уж думал, ты того. Вон как накатил вчера.
— Где я?
— У меня в гостях. Не помнишь? Ты вчера на лавке сидел, судьбу клял. Я тебя к себе позвал, а то замёрз бы.
Виктор смотрел на этого человека, на его грязные руки, на рваные ботинки, на сарай, в котором он жил, и содрогался. Неужели он докатился до такого? Неужели он стал одним из них?
— Ты не думай, — сказал мужик, перехватив его взгляд. — Я не всегда таким был. У меня и семья была, и работа, и всё как у людей.
— А что случилось?
— А случилось то, что жизнь взяла и перевернулась. Жена с дочкой в аварию попали. Таксист гнал, праздники были, хотел побольше заказов взять. А они не пристегнулись. Вот и всё. Остался я один. И зачем мне тогда работа, и квартира, и всё, если не для них? Я сначала тоже пил, как ты. Потом понял: не поможет. А жизнь уже не склеишь.
Он помолчал, посмотрел в окно.
— Я иногда сюда прихожу. На старый диванчик. Тут мы с ней сидели, чай пили. И дочка бегала, косички у неё такие смешные. Ты не думай, я не всегда здесь живу. У меня комната есть, нормальная. Просто прихожу.
Он достал из кармана мятую фотографию: женщина с тёмными волосами и девчушка лет пяти, обе смеются.
— Вот они. Ушли мои девчонки. А я остался. И каждый день думаю: можно было бы свою жизнь обменять на их, хотя бы на один день. Просто чаю попить вместе, обнять их, поцеловать. И всё. Я бы покинул этот мир самым счастливым человеком. А они даже не знают, как я их люблю. И прощения попросить не у кого.
Виктор смотрел на фотографию и чувствовал, как что-то ломается внутри. Не так, как раньше, когда он хотел всё сломать вокруг. А по-другому. Будто лёд, который сковал его сердце, начал таять.
Он встал. Не помнил, как простился с мужиком, как вышел на улицу, как сел в автобус. Помнил только, что бежал. Бежал по мокрому асфальту, перепрыгивал лужи, не обращал внимания на сигналы машин, когда перебегал дорогу в неположенном месте. Он боялся опоздать. Боялся, что они не поймут. Боялся, что будет поздно.
Дверь открыла Люда. Увидела его — грязного, небритого, в мятой куртке, которая всё-таки оказалась ему велика, — и заплакала.
— Витя... мы обыскались...
— Дурак я, — сказал он. — Дурак старый. Прости меня.
Он обнял её и почувствовал, как ком, который душил его все эти дни, наконец вырвался наружу. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождевой водой, и ему становилось легче.
— Я испугался, — шептал он. — Я так испугался, что ничего не видел вокруг. А вы... вы у меня одни. Вы моя жизнь. И я... я хочу эту жизнь прожить. Всю, сколько осталось. С вами.
Люда гладила его по голове и плакала. А из-за угла выглядывал Мишка, сначала робко, а потом подбежал и повис на отце.
— Папа, не уходи больше. Пожалуйста. Мы с мамой тебя искали.
— Никуда я больше не уйду, — сказал Виктор, прижимая к себе сына. — Обещаю.
Утром он проснулся раньше всех. Люда спала, уткнувшись ему в плечо. Он поцеловал её в макушку, осторожно выбрался из-под одеяла, подошёл к окну.
Солнце только вставало, заливая комнату тёплым, золотистым светом. Он открыл окно, вдохнул свежий, чуть горьковатый запах осени. Внизу во дворе возились воробьи, кто-то выгуливал собаку, женщина везла коляску.
Он смотрел на эту жизнь и чувствовал, как внутри просыпается что-то, что он считал навсегда потерянным. Надежда.
Они пришли в поликлинику втроём. Люда взяла отгул, Мишку отпросили с уроков.
— Мы будем ждать здесь, — сказала Люда, поправляя ему воротник. — Иди. Мы с тобой.
— Ага, — кивнул Мишка. — Ты не бойся.
Виктор улыбнулся, сжал руку сына, задержал взгляд на жене. Потом подошёл к двери кабинета, постучал и вошёл.
— Роза Марковна, я готов. Начнём лечиться. Я хочу жить.
Он лечился. Было тяжело, больно, иногда хотелось всё бросить. Но он не бросал. Потому что дома ждали. Потому что понял: жизнь не в том, сколько тебе отмерено. А в том, как ты проживёшь то, что есть.
Они не продавали квартиру, не занимали денег. Виктор ходил на процедуры, потом возвращался, варил суп, ждал сына из школы. Научился не злиться на мелочи. Научился говорить «люблю» и обнимать.
А на шестой месяц, когда время, отпущенное врачами, почти истекло, он пришёл на очередной приём.
Роза Марковна смотрела на снимки и не верила своим глазам.
— Виктор Сергеевич, — сказала она медленно. — Я не знаю, как это объяснить. Но опухоль уменьшилась. В три раза.
Он молчал. Потом спросил:
— А что дальше?
— А дальше — будем продолжать. И, может быть... может быть, у вас впереди не месяцы. А годы.
Он вышел из кабинета, где его ждали Люда и Мишка. Сын держал в руках связку воздушных шариков, купленных по дороге.
— Папа, это тебе! С днём рождения! Мы не забыли, мы специально...
Виктор взял шарики, обнял их обоих и закрыл глаза. Солнце светило в окно, заливая коридор тёплым, золотистым светом. И в этом свете, в этих объятиях, в этих шариках, которые Мишка чуть не упустил в лифте, была вся жизнь. Та самая, ради которой стоит бороться.