1. Волок
Дед Тихон ждал меня у крайнего дома, когда я вышел за околицу. Он стоял, опираясь на палку, с рюкзаком за плечами, и смотрел в ту сторону, где за крышами начиналась тайга. Ему было за семьдесят, но в лесу он чувствовал себя увереннее, чем на деревенской улице.
— Волоком пойдём, — сказал он, не здороваясь. — Там, по старой тропе, два зимовья. Одно ещё держится, другое совсем развалилось.
Мы вышли на просёлок, потом свернули на лесовозную дорогу, заросшую иван-чаем выше пояса. Тихон шёл медленно, но без остановок, поглядывая по сторонам. У первого же поворота он свернул в лес, где между стволами угадывалась едва заметная тропа.
— Это и есть волок, — сказал он. — Раньше охотники отсюда на соболя ходили. Зимовья ставили через день пути, чтобы было где переночевать, переждать пургу. Сейчас редко кто ходит, вот тропа и зарастает.
Я пригляделся: на стволах сосен и лиственниц виднелись затесы — зарубки топором, обозначавшие путь. Некоторые были старые, почти заросшие, другие — посвежее, сделанные лет десять назад.
Тихон остановился у кедра, показал на кору.
— Это мой отец ещё рубил. Тридцать седьмой год, почитай. А вот это я сам обновил, когда в последний раз ходил.
Под ногами хрустел мох, перемешанный с опавшей хвоей. Воздух стоял прозрачный, с лёгкой горчинкой — пахло увядающей листвой и грибами. Где-то в глубине леса закричала сойка, резко, тревожно, но быстро смолкла.
— Бабье лето, — сказал Тихон, оглядывая небо. — Самое время по волоку пройти. Ни комара, ни жары.
2. Первое зимовье
Через два часа ходьбы лес расступился, и мы вышли к небольшой поляне. Посреди неё стояла изба — крепкая, из лиственничного бруса, с двускатной крышей, покрытой тёсом. Стены потемнели до тёмно-коричневого, почти чёрного цвета, но не покосились. Окно было одно, с наличником, дверь — на кованых петлях, заржавевших, но ещё державших.
Тихон подошёл, потянул ручку. Петли взвизгнули, дверь открылась.
— Здравствуй, зимовье, — сказал он, переступая порог.
Внутри было темно, пахло сухой древесиной, старой золой и чем-то ещё — возможно, засохшими травами. Печь-каменка занимала почти треть помещения; кирпичи её потемнели от копоти, но кладка была целой. Вдоль стен — широкие нары из нестроганых досок, на одних лежал тюфяк из мешковины, на других — пусто. Посередине — стол, сколоченный из горбыля, на нём стояла керосиновая лампа без стекла и гранёный стакан.
Я подошёл к стене. Там, на деревянных гвоздях, висели охотничьи снасти: ржавый капкан, берестяной короб с крышкой, кожаный кисет и рожок из бересты, почерневший от времени.
— Это всё от прежних хозяев осталось, — сказал Тихон, садясь на нары. — Здесь артель охотников базировалась, когда я молодым был. Человек пять-шесть. Уходили в тайгу на месяц, возвращались с соболем.
Он достал кисет, закурил.
— Закон у них был: уходя, оставить дрова, спички, соль, крупу. Для следующего. Чтобы человек в тайге не пропал. Так и жили — кто придёт, тот и пользуется. А уходя — пополняет.
Я спросил, часто ли теперь бывают охотники в этом зимовье.
— Редко, — Тихон покачал головой. — Молодёжь не идёт. Кому охота месяц в тайге сидеть, капканы ставить? Легче в городе работать. А старики кто помер, кто уже не может. Так и стоят избы. Которые ещё держатся.
Он встал, подошёл к печи, провёл рукой по кирпичам.
— Надо будет крышу подлатать, да сил уже нет. А жалко. Место хорошее, сухое. Ещё постоит, может, кто и придёт.
3. Соболиный след
Мы вышли из зимовья, и Тихон повёл меня дальше по волоку. Тропа здесь петляла между стволами, местами пропадая в зарослях папоротника, но дед уверенно находил её по старым затесам и приметам, которые были видны только ему.
— Смотри, — сказал он, останавливаясь у ручья.
На влажной земле, у самой воды, чётко отпечатались следы — маленькие, с пятью пальцами, похожие на кошачьи, но длиннее.
— Соболь, — Тихон присел на корточки, провёл пальцем по краю отпечатка. — Свежий, сегодня ночью воду пил.
Он поднялся, оглядел кусты.
— Хороший зверёк. Раньше здесь капканы ставили, по два-три соболя за зиму брали. Мех ценился, государство закупало. А теперь — редко кто промышляет. Вот и расплодился соболь, осмелел.
Мы пошли дальше, и Тихон рассказывал, как в молодости ходил по волоку с отцом. Ставили капканы на соболя, проверяли раз в два-три дня. Зимой — на лыжах, с рюкзаком, с ночёвкой в таких же зимовьях.
— Бывало, идёшь, а в капкане соболь. Красивый, тёмный. Снимешь, положишь в мешок, капкан переставишь. И так — месяц. Домой приходишь — усталый, но довольный. Деньги были, хлеб на столе.
Он помолчал, глядя на тропу.
— А теперь что? Денег за соболя почти не дают, покупателей нет. Вот и ходит зверь по лесу, следы оставляет. Пусть ходит.
4. Разваленное зимовье
Второе зимовье мы нашли через час. Тихон сказал, что оно стоит на бывшей деляне, где в пятидесятые годы лес валили, а потом всё бросили. Изба здесь была такая же, как первая, но время и непогода сделали своё.
Крыша провалилась, тёс осыпался, и сквозь дыры видно было небо. Стены покосились, одна из них почти лежала на земле, поросшая мхом и иван-чаем. Внутри, на месте печи, возвышалась груда битого кирпича, рядом валялась ржавая кружка, ложка и обрывок газеты, пожелтевший, с выцветшими буквами.
Тихон подошёл к развалу, постоял молча.
— Здесь Семён Кузьмич жил, — сказал он наконец. — Старый охотник. Всю жизнь в тайге провёл. Когда здоровье кончилось, уехал в город к дочери. А изба так и осталась.
Он поднял кружку, повертел в руках, поставил обратно.
— Сначала ремонтировали, кто приходил. А потом перестали. Тайга своё берёт. Дерево гниёт, мох растёт, кирпич рассыпается. Через десять лет и вовсе сравняется с землёй.
Я спросил, жалко ли ему.
— Жалко, — Тихон вздохнул. — Место хорошее, ручей рядом, дрова кругом. Можно было бы и новую поставить, да кому? Молодёжь не пойдёт, старикам уже не надо.
Он отошёл от развалин, оглядел поляну.
— А память остаётся. Пока кто-то помнит, где какая изба стояла, кто в ней жил. Когда я умру, может, и помнить некому будет. Ну и ладно. Лес всё равно останется.
5. Вечер в зимовье
К вечеру мы вернулись в первое зимовье. Тихон натаскал дров, растопил печь, и скоро железо начало потрескивать, отдавая тепло. Я выставил на стол хлеб, консервы, термос с чаем. Дед сидел на нарах, достал из рюкзака берестяной рожок.
— Это от отца осталось, — сказал он, поднося рожок к губам. — Он на нём играл, когда мы в тайгу ходили. Для настроения.
Он дунул. Звук получился глухой, нестройный, но в нём угадывалась мелодия — протяжная, похожая на ветер в вершинах.
— Старый я уже, губы не те, — усмехнулся Тихон, опуская рожок. — А раньше играл, бывало, звери слушали. Соболь выходил из кустов, смотрел. Может, любопытно ему было.
Он положил рожок на стол, налил чаю.
— Ты спросил, почему молодёжь не идёт в тайгу. А я тебе так скажу: идёт. Не все, конечно, но есть такие. В прошлом году парень из города приезжал, избу эту ремонтировал. Говорит, хочу зимовье сохранить, чтобы люди могли ночевать. Две недели крышу латал, печь перекладывал. Уехал, обещал вернуться.
Тихон посмотрел в окно, где уже сгущались сумерки.
— Значит, не всё потеряно. Пока есть такие, будут и зимовья стоять.
6. Утро на волоке
Проснулись мы на рассвете. Тихон уже возился у печи, ставил чайник. За окном светало, в щели между досками пробивался серый свет, и в нём кружились пылинки.
— Пора, — сказал дед, когда мы позавтракали. — Пока солнце не высоко, надо идти.
Он собрал рюкзак, потом подошёл к столу, вынул из кармана спички и соль в берестяном туеске, поставил на середину.
— Закон, — сказал он, заметив мой взгляд. — Для следующего.
Мы вышли. Утро было ясное, с лёгким туманом, который тянулся по низинам. Тихон закрыл дверь, поправил засов.
— Держись, зимовье, — сказал он негромко.
Тропа уводила обратно, к посёлку. Я оглянулся на избу — она стояла на поляне, тёмная, крепкая, с намокшей от росы крышей. Над ней поднимался лёгкий дымок — печь ещё не остыла.
Мы шли молча. Тихон шагал впереди, опираясь на палку, и я смотрел на его спину, на рюкзак, на седую голову, и думал о том, сколько раз он проходил этим волоком, сколько зимовьев видел живыми, а теперь они уходят, как и он сам.
На полпути дед остановился, показал на землю. Я пригляделся: свежие следы лося пересекали тропу, крупные, глубокие.
— Ночью прошёл, — сказал Тихон. — К водопою. Значит, тайга живёт.
Мы пошли дальше, и скоро за деревьями показались крыши посёлка.