В 1901 году лондонский фотограф Гораций Уорнер выпустил альбом, который назывался «Уличные арабы». На снимках были дети: босые, грязные, в обносках, они сидели на ступенях, грелись у вентиляционных решёток, спали в картонных коробках. Уорнер отснял 240 человек. Выживших до издания альбома оказалось тридцать из них, остальные умерли от туберкулёза, холеры, голода, холода. Лондон 1901 года был столицей империи, над которой никогда не заходило солнце. Но под этим солнцем росли десятки тысяч детей, которых называли "уличные арабы", словно они были не гражданами империи, а чужеродным племенем, занесённым в столицу непонятной силой.
Беспризорность была порождением индустриального века. В Лондоне 1850-х насчитывалось 30 тысяч бездомных детей. В Нью-Йорке того же времени — 30 тысяч при 700 тысячах жителей. В России в 1880-х годах фабричные инспекторы фиксировали тысячи детей, работавших на заводах и живших в подвалах, потому что родители умерли от тифа или чахотки.
К 1910 году в Российской империи насчитывалось около 2,5 миллиона беспризорников — при том, что их ещё не начали считать по-настоящему. Дети были побочным продуктом модерна: урбанизация вырывала семьи из деревень, фабрики убивали родителей раньше, чем те успевали вырастить детей, войны оставляли сирот, а нищета заставляла матерей бросать младенцев на папертях.
В Лондоне беспризорники были частью городского пейзажа. Они чистили дымоходы, продавали газеты, воровали на рынках. Самые маленькие — пяти-шести лет — залезали в трубы, где радиус прохода не превышал четырёх дюймов, и вылезали оттуда с ободранными локтями и коленями, кашляя кровью. Те, кто постарше, торговали на улицах с четырёх утра до полуночи, спали в подвалах или на лестницах, греясь у вентиляционных решёток. Газеты писали о них как о стихийном бедствии. В 1884 году Чарльз Бут, судовладелец и филантроп, начал картировать Лондон, чтобы понять масштаб нищеты. Его карты показали: дети живут в каждом пятом подвале, в каждой второй ночлежке.
В Нью-Йорке проблема стояла ещё острее. В 1850-х годах город был завален беспризорниками, которых полиция называла «уличными крысами». Они сбивались в банды, воровали, грабили, продавали газеты и себя. Решение нашли в «сиротских поездах»: с 1854 по 1929 год по Америке курсировали составы, увозившие детей из восточных трущоб на фермы Среднего Запада. 30 тысяч детей — голодных, больных, оборванных — сажали в вагоны и отправляли в Небраску, Канзас, Техас. Фермеры выбирали их, как скот: кого покрепче — в работники, кого послабее — в дом, кого постарше — в жёны. Сиротские поезда спасали детей от голодной смерти, но продавали их в кабалу.
В России проблема беспризорности стала заметна позже, но масштабы были не меньше. Фабричные центры — Иваново-Вознесенск, Орехово-Зуево, текстильные районы Петербурга — кишели детьми, которые работали с семи лет, а ночевали в бараках, потому что родители, тоже работавшие на фабрике, не могли за ними уследить. Земские отчёты 1880-х годов фиксируют случаи, когда дети спали под станками, а утром их поднимали пинками, чтобы они продолжали работу. В Москве и Петербурге ночлежки были переполнены беспризорниками, которые промышляли воровством и проституцией.
Общество начало реагировать на рубеже веков. В Лондоне приют Корэма, основанный ещё в XVII веке, к 1880-м годам превратился в огромный комплекс, где детей кормили, одевали и готовили к жизни — но к жизни, где они будут слугами или солдатами. Мальчиков отправляли в армию, девочек — в прислуги. Это было спасение, но спасение, которое не давало шанса стать кем-то другим. В Нью-Йорке Национальный комитет по борьбе с детским трудом, основанный в 1904 году, начал кампанию за строительство приютов и запрет работы детей. Но параллельно работали суды, которые сажали шестилетних воров в тюрьмы. Благотворительность и уголовное преследование шли рука об руку.
В России государство включилось в борьбу с беспризорностью только в 1890-х годах, когда попечительства о бедных начали открывать приюты, ремесленные школы, ночлежки. В 1897 году приняли закон, запрещавший работу детей младше 12 лет, и фабричные инспекторы получили право штрафовать владельцев за использование детского труда. Но законы не работали там, где не было контроля. А крестьянские семьи, отдававшие детей на фабрику, считали это меньшим злом, чем голод.
Дети на улицах были живым обвинением прогрессу. Промышленная революция, которая создала богатство Лондона, Нью-Йорка, Москвы, оставила после себя тысячи искалеченных детских жизней. Общество, которое гордилось своими паровозами и телеграфом, не знало, что делать с детьми, которые не вписывались ни в фабричный конвейер, ни в школьный класс. Приюты были полумерой, сиротские поезда — бегством от проблемы, уголовное преследование — циничным признанием, что ребёнка легче наказать, чем накормить.
К 1918 году, когда война закончилась и революция смела старые порядки, беспризорность стала ещё страшнее. Но её корни лежали в тех десятилетиях, когда индустриальный мир впервые столкнулся с тем, что его главная жертва — дети. Те, кто выжил в лондонских трущобах, нью-йоркских бандах, российских ночлежках, дожили до старости и, возможно, рассказывали внукам, как спали в коробках из-под овощей и грелись у вентиляционных решёток. Но чаще они не доживали. Их хоронили в безымянных могилах, и только фотографы, как Гораций Уорнер, оставляли свидетельство: эти дети были.