— Никакой семьи у неё нет и не будет. Зачем ей тогда большая квартира? — продолжала мама безжалостно говорить обо мне.

Я вернулась с работы поздно вечером. За окнами мартовского вечера уже давно стемнело, а уличные фонари отражались в лужах у подъезда. Я устало тащила тяжёлый пакет с продуктами, которые купила на неделю в супермаркете у метро. В прихожей было темно, я уже собиралась щёлкнуть выключателем, как вдруг услышала голоса. Они доносились с кухни. Мои родственники даже не потрудились закрыть дверь плотно.

Я замерла. Сердце неприятно ёкнуло. Мама редко приходила ко просто так, а если и приходила, то всегда звонила заранее. Здесь же чувствовалось что-то неладное. Я поставила пакет на пол, разулась и на цыпочках подошла ближе. Из узкой щели мне было видно часть кухни: мамин знакомый силуэт у стола, её мужа Сергея, который сидел ко мне спиной, Руслана с его женой Инной. Они пили чай из моих чашек, ели моё печенье, которое я купила себе к завтраку.

Никакой семьи у неё нет и не будет. Зачем ей тогда большая квартира? – мамин голос резанул слух своей ледяной уверенностью. Она говорила обо мне так, будто я была не её дочерью, а посторонним человеком, который случайно занимает чужое место.

Лен, ты права, – поддержал её отчим Сергей. Он шумно отхлебнул чай и поставил кружку на стол. Я представила, как на полированной поверхности остаётся мокрый след. Девке уже почти тридцать, а ума ни на грош. Всё по офисам сидит, принцев ждёт. Только принцы мимо кассы идут.

Лен, ну нельзя быть такой категоричной, – лениво протянул Руслан, но в его голосе не было желания меня защищать. Он просто ковырялся в телефоне и поддерживал разговор ради приличия. Она же не виновата, что жизнь так сложилась. Но по факту: мужа нет, детей нет. А хата трёшка. Не жирно ли ей одной?

Вот именно! – подхватила Инна. Она сидела боком, и я видела её крашеные светлые волосы и блеск золотого зуба, когда она улыбалась. У нас двое пацанов, в двушке спим вповалку. Старший вообще на раскладушке в коридоре. А тут метры простаивают. Она же целыми днями на этой своей работе, приходит только ночевать. Квартира пустая стоит. Это же несправедливо.

Работает она много, потому что больше её никто не ждёт, – отрезала мать. Я её предупреждала: не ломай характер, не будь такой гордой, сломают – одна останешься. Так и вышло. Ни мужика, ни детей. Пустоцвет. Серёж, скажи ей!

Отчим снова отхлебнул из кружки, будто это был не чай, а что-то покрепче. А что я? Баба взрослая. Но если рассуждать по-человечески, Инна права. Им с пацанами расширяться надо. У нас вон и школа рядом хорошая, и садик. А наша Танька... – он махнул рукой, не оборачиваясь. Перебьётся. Однушку ей купим какую-нибудь на выселках, в области. Метров тридцать пять, и ладно. Скажет спасибо.

Я прислонилась спиной к холодной стене в коридоре. В груди разрастался ледяной ком. Моя трёшка. Трёхкомнатная квартира в спальном районе Москвы, доставшаяся от бабушки. Единственного человека, который меня любил по-настоящему, не требуя ничего взамен. Бабушка умерла полгода назад, и с тех пор я чувствовала себя музейным экспонатом, на который с жадностью смотрят голодные родственники.

Танька если замуж выскочит, тогда другой разговор, – лениво продолжал Руслан, отрывая взгляд от телефона. Но куда она выскочит в свои почти тридцать? Рожать уже поздновато, да и не факт, что сможет.

Куда она выскочит, – фыркнула мать. С такой-то рожей и характером покойной бабки – никуда. Да и не нужна она никому. Бесплодная к тому же, говорят. Вон у неё никого после того Витьки и не было. Так что, считай, пустоцвет.

Я зажмурилась. Я не была бесплодной. Просто после последних отношений, где меня использовали и выбросили, как надоевшую игрушку, я дала себе слово не подпускать к себе мужиков, которым нужна только московская прописка и жилплощадь. Витька оказался именно таким: пожил полгода, попил кровь, а когда понял, что я на размен не согласна, собрал вещи и ушёл к какой-то тётке с тремя детьми, но зато со своей квартирой. После него я залечивала раны два года.

Значит, решено, – подвела итог мать. В её голосе звучала деловая хватка, которой я в ней раньше не замечала. В выходные едем к риелтору. Пока она добрая, надо брать. Сейчас рынок упадёт, мы её трёшку выгодно толкнём, Руслану двушку в этом же районе купим, а ей однушку где-нибудь в Новой Москве. Ещё и останется.

А если она не согласится? – лениво спросил Руслан.

Куда она денется? – мать хмыкнула. Я её мать. Она меня слушаться должна. Да и Сергей ей как отец. Скажем, что так надо для семьи. Для общей пользы.

Инна довольно засмеялась. Я представила, как она будет расхаживать по моей кухне, командовать, вешать свои дешёвые занавески. Представила её пацанов, которые разрисуют стены в бабушкиной комнате.

Я выпрямилась. Ноги дрожали, но я сделала шаг в кухню. Дверь противно скрипнула, и этот звук разрушил их уютное заседание. Все разом замолчали и уставились на меня. Четыре пары глаз. Чужие, жадные глаза.

Добрая? – спросила я тихо. Голос почему-то не слушался, пришлось прокашляться. А я и не знала, что для того, чтобы отобрать у меня единственное жильё, нужно моё согласие.

На кухне повисла тишина. Мама первая пришла в себя. Она отставила чашку с таким видом, будто это не она тут меня делила, а я вломилась к ней в гости без приглашения.

Ах, ты здесь? – мать поджала губы. Ну и хорошо. Меньше слов. Таня, мы по-родственному хотим решить. Чтобы без обид и без скандалов. Руслану с Инной жильё нужнее, чем тебе.

Чем мне? – я обвела взглядом кухню и заметила, что мои фарфоровые чашки, которые бабушка собирала по крупицам, покупала в командировках, уже с трещиной на одной. Инна, видимо, уже хозяйничала вовсю.

Тем, что у них семья! – рявкнул отчим. Он стукнул кружкой по столу так, что чай расплескался на мою новую скатерть. А ты – одна. Ты никому продолжения не дашь. Ни детям, ни фамилии. Зачем тебе такой актив? Для кошек? Для цветочков?

Руслан хмыкнул довольно. Инна покровительственно улыбнулась, сверкнув своим золотым зубом.

Тань, ты не обижайся, мы же по-родственному, – пропела она сладко. Мы не на улицу тебя гоним. Комнату тебе снимем или купим халупу в области. Там сейчас такие хорошие домики строят, с паровым отоплением. А тут дети расти будут, в школу хорошую ходить, в бассейн.

Я перевела взгляд на мать. Последняя надежда, как утопающего за соломинку. Женщина, которая родила меня, кормила грудью, водила в садик. Но которая всегда выбирала мужчин. Сначала пил отец – она его выгнала, хотя он и пытался бороться за меня. Потом появился Сергей с сыном Русланом, и я стала чужой в собственном доме. Меня сослали к бабушке, мол, так всем лучше. Бабушка стала мне настоящей матерью.

Мам? – тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза.

Мать отвела взгляд в сторону. Она смотрела на обои за моей спиной, на свои руки, куда угодно, только не на меня. Не будь эгоисткой, Таня, – сказала она глухо. Люди жить нормально хотят. А ты всё о себе думаешь.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Оборвалась последняя ниточка, которая связывала меня с этим человеком. Страх ушёл, обида отступила. Осталась только злая, холодная решимость.

Хорошо, – сказала я как можно спокойнее. Я повесила сумку на спинку стула и села за стол напротив них. Все замерли, ожидая, видимо, что я сейчас расплачусь и соглашусь. Раз уж мы заговорили по-родственному, давайте поговорим откровенно. Руслан, а где ты работаешь последние полгода? Всё ещё грузчиком в Пятёрочке? Или уже уволился?

Руслан поперхнулся чаем. А тебе что за дело?

Мне есть дело, – я смотрела ему в глаза. Потому что ты собрался жить в моей квартире, а содержать семью не можешь. Инна, а ты почему в декрете уже пять лет, если младшему уже три года? На бирже труда стоять не пробовала? Пособие хоть какое-то получала бы.

Ты что плетёшь, дура? – Инна вскочила, но Руслан дёрнул её за руку, усаживая обратно.

А вы, Сергей Васильевич, – я перевела взгляд на отчима. Вы забыли, как бабушка вас при жизни алкашом называла и на порог не пускала? Как вы у неё деньги занимали и не отдавали? Она мне всё рассказывала. Всё до копейки.

Ты ... ты, – отчим побагровел и сжал кулаки.

Цыц! – рявкнула мать, стукнув ладонью по столу. Ты чего на мужа моего бочку катишь?

Я медленно встала, опираясь руками о стол и глядя на мать. А то, мама. То, что квартиру эту бабушка завещала мне. Лично мне. И нотариус у неё был грамотный, всё оформил по закону. И пока я жива, никто сюда даже пальцем не прикоснётся без моего согласия. Ни Руслан, ни Инна, ни ты.

Мать побледнела. Она явно не ожидала такого отпора. Думала, я буду молчать, плакать, соглашусь на всё ради сохранения мира в семье.

Ты ... ты тварь неблагодарная! – закричала мать, вскакивая. Лицо её перекосилось от злости. Мы тебя растили, кормили, одевали! А ты теперь родную мать на порог не пускаешь?

Меня бабушка растила и кормила, – ответила я, чувствуя, как дрожит голос, но стараясь говорить ровно. А ты меня в четырнадцать лет в интернат хотела сдать, чтобы с новым мужем не мешала. Забыла? А я помню. Я всё помню. Как вещи мои собрала в пакеты и выставила в коридор, пока бабушка не приехала и не забрала меня к себе.

Мать замерла с открытым ртом. Инна смотрела на меня с ненавистью, Руслан – с удивлением. Отчим отвернулся к окну.

Я развернулась и вышла из кухни. В коридоре я схватила пакет с продуктами и пошла в свою комнату. Слышала, как за моей спиной загудели голоса, как Инна визгливо кричала: «Я из неё душу вытрясу! Она у меня попляшет!», как мать её успокаивала, а Руслан матерился.

Я закрыла дверь в комнату и села на кровать. Руки тряслись. Я смотрела на фотографию бабушки на столе – молодую, красивую женщину с добрыми глазами. Что же делать? Они ведь не отстанут. Они будут давить, угрожать, может быть, даже пробовать силой. Нужно быть готовой ко всему.

Ночью я почти не спала. Прислушивалась к звукам из кухни. Они ещё долго сидели, о чём-то шептались, потом ушли. Мать даже не постучалась ко мне, не попрощалась. Утром я ушла на работу рано, надеясь, что всё утрясётся само собой. Наивная.

В офисе я пыталась сосредоточиться на отчётах, но мысли постоянно возвращались к вчерашнему разговору. В обед позвонила мать. Я сбросила вызов. Потом ещё раз. И ещё. Я не брала трубку. Тогда она прислала смс: «Таня, будь человеком. Приезжай вечером, поговорим по-хорошему. Мы твои родные, не чужие люди». Я стёрла сообщение.

После работы я задержалась допоздна, надеясь, что к моему приезду все уже разойдутся по домам. Но когда я подошла к двери своей квартиры на втором этаже, сердце ушло в пятки. Ключ не подходил. Я попробовала ещё раз, другой ключ – бесполезно. Замок был новый, блестящий, чужой.

Я нажала на звонок. Долго, не отпуская пальца. За дверью послышались шаги, приглушённые голоса. Дверь открыла Инна. Она была в моём халате, с сигаретой в зубах, и смотрела на меня с наглой усмешкой.

А, это ты, – протянула она, даже не думая впускать меня. Ты чего ломишься? Люди спят уже. Дети спят.

Я опешила. Это моя квартира! – крикнула я, пытаясь заглянуть внутрь. Что здесь происходит? Где мои ключи? Почему замок другой?

Твоя? – Инна засмеялась. Была твоя. Мы тут посоветовались и решили: пока ты там в конторе своей ишачишь, квартира простаивает. А Руслану с пацанами нужно где-то жить. Так что мы временно вселяемся. А ты иди, погуляй. В гостинице переночуй.

Я попыталась отодвинуть её плечом, но она упёрлась рукой в косяк. Временное вселение? – у меня перехватило дыхание. Вы не имеете права! Это моя собственность! Я вызову полицию!

Вызывай, – лениво бросил подошедший Руслан. Он стоял за её спиной в одних спортивных штанах, лысый, с наколками на плечах. Полиция сейчас приедет, скажет – семейные разборки, идите в суд. А мы пока поживём. И, кстати, вещи твои в коридоре. Мы их вынесли, чтобы не мешали. Забери.

Я заглянула в прихожую. У стены грудой лежали мои вещи: одежда, коробки с книгами, бабушкины сервизы, фотографии. Сверху, как в насмешку, стояла фотография бабушки в рамке, прислонённая к стене. Меня захлестнула такая волна ярости, что я еле сдержалась, чтобы не вцепиться Инне в волосы.

Вы не имеете права! – повторила я, сжимая кулаки. Я здесь прописана! Это моя квартира!

Иди, иди, – Руслан взял Инну за плечо и задвинул её внутрь. Дверь захлопнулась перед моим носом. Я слышала, как щёлкнул замок, как загремела цепочка.

Я стояла на лестничной клетке и смотрела на эту дверь. Мою дверь. Которая теперь была для меня закрыта. Из квартиры доносился смех Инны, голос матери, которая, оказывается, тоже была там всё это время. Она не вышла. Даже не выглянула.

Я стояла на лестничной клетке и смотрела на дверь своей квартиры. Обычная железная дверь, обитая коричневым дерматином, теперь казалась мне вражеской крепостью. Изнутри доносились приглушённые голоса, смех Инны, звук работающего телевизора. Моя мать была там. Она не вышла, даже не выглянула, когда я кричала.

Я спустилась на один пролёт и села на холодные ступеньки. Руки дрожали, в голове был туман. Что делать? Куда идти? Телефон зажужжал – пришло сообщение от мамы: «Таня, не позорься. Уходи по-хорошему. Завтра поговорим». Я сжала телефон так, что экран пошёл трещинами.

Наверху скрипнула дверь. Я подняла голову и увидела бабу Шуру, соседку с четвёртого этажа. Маленькая сухонькая старушка в цветастом халате и тапках на босу ногу. Она всегда всё знала про всех в подъезде, но в чужие дела старалась не лезть.

Танюшка, это ты? – шёпотом спросила она, перегибаясь через перила. А я гляжу в глазок – вроде ты. Чего случилось? Почему на лестнице сидишь?

Я встала и поднялась к ней. Баба Шура, они дверь сменили, – сказала я, и голос мой предательски дрогнул. Руслан с Инной вселились. И мама там. Не пускают.

Баба Шура всплеснула руками и перекрестилась. Господи Иисусе, что же это деется? А ты ж хозяйка, ты ж прописана! Как же так?

Не знаю, – я вытерла слезы, которые сами потекли по щекам. Говорят, иди в суд. А мне ночевать негде.

Баба Шура пожевала губами, оглянулась на свою дверь, будто советуясь с кем-то невидимым. Слушай, дочка, – зашептала она. Ты это… у меня переночуй. У меня муж вон в больнице, я одна. Место есть. А утром разберёшься. Не ночевать же на лестнице, в самом деле.

Я хотела отказаться, но сил не было. Спасибо, баба Шура, – выдохнула я. Только я вещи свои заберу. Они их в коридор выкинули.

Осторожно, – предупредила соседка. Ты постучись, потребуй, чтобы отдали. Я с тобой пойду, свидетельницей буду.

Мы вместе подошли к моей двери. Я позвонила. Долго не открывали, потом щёлкнул замок, и на пороге появилась Инна. Увидев бабу Шуру, она скривилась.

Чего надо? – спросила она, уперев руки в бока.

Вещи мои отдай, – твёрдо сказала я. Те, что в коридоре. Я заберу и уйду.

Забирай, – Инна махнула рукой и отошла в сторону. Только быстро, а то дети спят.

Я зашла в прихожую. Мои вещи грудой лежали у стены. Сверху, придавленная коробкой с обувью, стояла фотография бабушки. Я бережно взяла её, поставила на тумбочку, чтобы не разбить. Потом стала собирать одежду, книги, документы, которые валялись здесь же. Инна стояла рядом и смотрела, сложив руки на груди.

Смотри, ничего чужого не прихвати, – ехидно заметила она.

Молчи, бесстыдница, – не выдержала баба Шура. Чужие метры заняли, людей на улицу выгнали, да ещё и указывают.

Инна хотела огрызнуться, но из кухни вышел Руслан. Он был уже одет, но выглядел помятым. Увидев меня, он скривился.

Забирай своё барахло и вали, – бросил он. И чтоб духу твоего здесь не было.

Я собрала вещи в два больших пакета, которые нашлись тут же. Бабушкину фотографию я прижала к груди. Мать так и не вышла, хотя я слышала её голос на кухне. Она говорила с кем-то по телефону, делала вид, что ничего не происходит.

Когда я вышла на лестницу, баба Шура взяла один пакет, и мы пошли к ней. Квартира у неё была маленькая, пропахшая лекарствами и старостью, но чистая. Она постелила мне на диване в комнате, принесла подушку.

Ты не переживай, дочка, – сказала она, укрывая меня пледом. Утро вечера мудренее. Завтра пойдёшь в полицию, в суд. Они не имеют права. Я если что, покажу, что они сами вселились, без спросу.

Спасибо, баба Шура, – прошептала я. Но спать не могла. Всю ночь ворочалась, думала. Вспоминала бабушку, её слова, её заботу. Вспоминала, как она говорила: «Никому не верь, Танюша, кроме себя. Люди злые, особенно когда дело до квартир доходит». Она знала. Знала, что так будет.

Утром я встала рано. Баба Шура уже хлопотала на кухне, гремела чашками.

Ты позавтракай сначала, – строго сказала она. А потом иди. В полицию лучше с утра, пока они трезвые.

Я выпила чай, съела бутерброд. Поблагодарила соседку и поехала в отделение полиции. Оно находилось в соседнем квартале, в старом двухэтажном здании. В коридоре пахло сыростью и табаком, очередь к дежурному была небольшая. Я взяла талончик и села ждать.

Через полчаса меня пригласили в кабинет. За столом сидел уставший капитан с мешками под глазами. Он лениво слушал мой сбивчивый рассказ, иногда задавал вопросы.

Значит, говорите, самовольно вселились? – уточнил он, почесывая переносицу. А вы где прописаны?

В этой квартире, с рождения, – ответила я. Собственник я, на основании завещания.

А они кто? Родственники?

Мать, её муж, его сын и сноха, – перечислила я.

Капитан вздохнул и откинулся на спинку стула. Девушка, это же семейно-бытовой конфликт. У нас такие дела не рассматриваются. Это вам в суд надо, в гражданском порядке.

Но они дверь сменили! – воскликнула я. Они меня не пускают в мою собственную квартиру! Это разве не преступление?

Капитан полистал какой-то справочник. Статья 139 УК РФ, нарушение неприкосновенности жилища, – прочитал он. Да, формально состав есть. Но для возбуждения нужно, чтобы проникновение было совершено против воли проживающего. А они ваша мать, они могли сказать, что вы их пустили. Нужны доказательства, свидетели.

У меня есть соседка, баба Шура, она видела, как они вселились, и слышала, что они меня не пускают.

Это хорошо, – кивнул капитан. Пишите заявление, мы зарегистрируем. Но сразу скажу: скорее всего, отказ получат. Слишком мелкое дело, а у нас нагрузка. Вы лучше в суд сразу идите, об устранении препятствий. Это быстрее будет.

Он дал мне бланк, я написала заявление. Капитан поставил штамп, отдал корешок. Ждите ответа в течение десяти дней, – сказал он на прощание.

Я вышла на улицу. Начинался дождь, мелкий и противный. Я стояла под козырьком отделения и чувствовала себя совершенно раздавленной. Десять дней. Где мне жить десять дней? У бабы Шуры? Неудобно, она старенькая, ей не до меня. В машине? Но машина старая, в ней холодно, да и опасно ночевать.

Я села в машину, включила печку. Руки замёрзли, хотя на улице был март. Сидела и тупо смотрела на капли дождя на стекле. И тут вспомнила. Бабушкино письмо. Оно лежало в бардачке с тех пор, как я его нашла. Я достала конверт, вскрыла. Внутри был пожелтевший листок и номер телефона, написанный бабушкиным дрожащим почерком.

«Танюша, если меня не станет и тебя обидят – позвони этому человеку. Это нотариус Петров Илья Андреевич. Я ему помогла когда-то давно, он не забудет. Он поможет тебе советом или делом. Не бойся. Твоя бабушка».

Я перечитала три раза. Слёзы потекли сами. Бабушка знала. Она всё знала и подготовилась. Я посмотрела на часы – половина пятого вечера. Нотариусы обычно работают до шести. Может, ещё не поздно?

Я набрала номер. Гудки тянулись долго, я уже хотела сбросить, но на том конце ответили.

Петров слушает, – раздался глубокий, спокойный голос пожилого мужчины.

Я, заикаясь, представилась, сказала, что я внучка Таисии Ивановны, что бабушка умерла полгода назад, и что она просила позвонить в трудную минуту.

Илья Андреевич слушал молча, не перебивая. Когда я закончила, он сказал:

Татьяна, я помню вашу бабушку. Она была замечательным человеком. И я обещал ей помочь, если понадобится. Расскажите подробнее, что случилось.

Я рассказала всё: про вчерашний разговор, про смену замков, про мать, про Руслана с Инной, про полицию и отказ.

Илья Андреевич вздохнул. Ситуация, к сожалению, типичная. Но не безвыходная. Во-первых, запомните: то, что они сделали – это самоуправство и нарушение неприкосновенности жилища. Даже если полиция отказывает, нужно добиваться своего. Во-вторых, вы собственник, и у вас есть все права. Давайте так: завтра утром в девять приезжайте ко мне в офис. Я дам вам дельный совет и помогу составить иск. А пока – не паникуйте. Вы не одна.

Я повесила трубку и почувствовала, как внутри разливается тепло. Бабушка, даже ушедшая, протянула мне руку помощи.

Ночь я снова провела у бабы Шуры. Она не задавала лишних вопросов, только покормила ужином и уложила спать. Утром я поехала к нотариусу.

Офис Ильи Андреевича находился в центре, в старом купеческом особняке. В приёмной пахло деревом и книгами. Секретарша проводила меня в кабинет. За массивным дубовым столом сидел седой мужчина с умными глазами. Он поднялся мне навстречу.

Татьяна, проходите, присаживайтесь. Я помню вашу бабушку, – повторил он. Она была моей клиенткой много лет. Очень порядочная женщина.

Я села напротив, положила на стол документы: паспорт, свидетельство о праве на наследство, выписку из ЕГРН. Илья Андреевич внимательно изучил их.

Всё в порядке. Вы полноправный собственник. Теперь расскажите ещё раз, но подробно, с датами и именами.

Я рассказала. Он слушал, делал пометки в блокноте.

Итак, что имеем, – подвёл он итог. Факт незаконного вселения есть. Ваша мать, как вы говорите, дала согласие, но она не собственник, значит, её согласие не имеет силы. Более того, если она там проживает, вы можете и её выселить, как и всех остальных.

Но она же моя мать, – растерянно сказала я.

Это не имеет юридического значения, – твёрдо ответил нотариус. Право собственности абсолютно. Если она не имеет доли, она там никто. Конечно, вы можете разрешить ей жить, но только по вашему желанию. А сейчас она действует против вас.

Он достал из ящика несколько бланков.

Первое, что нужно сделать, – написать заявление в полицию с требованием привлечь виновных к ответственности по статье 139 УК РФ. Я помогу вам составить грамотный текст, со ссылками на практику. Это заставит их хотя бы задуматься.

Второе – иск в суд о выселении всех без исключения лиц, не являющихся собственниками. Параллельно можно подать на возмещение убытков, если они что-то испортили.

Третье – обеспечить доказательства. Вам нужно зафиксировать факт их проживания. Соседи, фотографии, аудиозаписи. Если они будут угрожать или предлагать сделки – записывайте. Это пригодится.

Я слушала и записывала. Голова шла кругом, но впервые за эти дни я почувствовала, что есть план.

Илья Андреевич, а сколько это будет стоить? – спросила я смущённо.

Он улыбнулся. Для вас – бесплатно. Я обещал вашей бабушке. И слово своё держу. Если дойдёт до суда, я помогу составить иск, а если потребуется, и в суде поучаствую. Но для начала попробуйте сами, под моим руководством.

Мы провели в его кабинете около двух часов. Он продиктовал текст заявления в полицию, объяснил, как правильно снимать показания свидетелей, посоветовал найти ещё кого-то из соседей, кто видел момент вселения. Потом позвонил кому-то и договорился, что завтра участковый обязан принять меры.

Выходя из офиса, я чувствовала себя почти счастливой. Впервые у меня была не просто надежда, а конкретная стратегия.

Вечером я вернулась к бабе Шуре. Она ждала меня с ужином.

Ну что, дочка? – спросила она, ставя на стол тарелку с супом.

Всё хорошо, баба Шура. Нотариус помог. Завтра участковый придёт, будем разбираться.

Слава тебе Господи, – перекрестилась она. А ты не бойся, я завтра тоже выйду, всё расскажу как было. Пусть знают, что мы не слепые и не глухие.

Ночью я спала крепко, без снов. Утром мы с бабой Шурой сидели у неё на кухне и ждали участкового. Он пришёл около одиннадцати – молодой лейтенант, усталый и равнодушный.

Ну, где тут у нас самоуправство? – спросил он, поздоровавшись.

Я проводила его к двери моей квартиры. Позвонили. Долго не открывали, потом раздался голос Инны:

Кто там?

Участковый, откройте, – сказал лейтенант.

Дверь открылась. Инна была в халате, злая. Чего надо?

Здравствуйте. Поступило заявление о незаконном вселении и чинении препятствий собственнику, – официально произнёс участковый. Пройдёмте, разберёмся.

Инна заверещала: Мы тут с согласия живём! Её мать нас пустила! А она сама ушла, а теперь права качает!

Лейтенант прошёл в квартиру. Я осталась на пороге, не решаясь зайти. Из кухни вышли Руслан и моя мать. Увидев меня, мать скривилась.

Лен, объясните ситуацию, – обратился участковый к матери. Вы здесь проживаете?

Да, я мать, – ответила она. И я разрешила сыну с семьёй пожить. А дочь моя сама ушла, у неё свои проблемы.

То есть собственник Татьяна давала согласие на вселение? – уточнил лейтенант.

Мы её спросили, она не возражала, – соврала мать, глядя в сторону.

Я не выдержала: Это неправда! Я была на работе, они сменили замки и не пустили меня! Соседи видели!

Тут вперёд выступила баба Шура, которая стояла за моей спиной. Я видела, гражданин начальник, – заговорила она. Они пришли с вещами, когда Таня на работе была. Я в глазок смотрела. Своими ключами открывали, значит, замки сменили. А Таня потом приходила, звонила, кричала, а они не открывали. Я всё слышала.

Участковый вздохнул, записал показания. Инна закатила истерику, Руслан начал грубить, но лейтенант был непробиваем.

Граждане, – сказал он. На данный момент установлено, что собственник Татьяна не давала письменного согласия на ваше вселение. Более того, она лишена доступа в жильё. Это является нарушением. Я составляю протокол по статье 19.1 КоАП (самоуправство) и рекомендую Татьяне обратиться в суд. А вам предупреждение: в течение трёх дней восстановить доступ собственнику, то есть передать ключи. Иначе будет хуже.

Инна заорала: Да мы эти ключи ей в глотку засунем! Участковый строго посмотрел на неё:

Ещё одно оскорбление – и поедете в отделение. Успокойтесь.

Руслан дёрнул жену за руку, зашипел на неё. Мать стояла бледная, кусала губы. Лейтенант протянул мне бумагу – копию протокола.

Держите. Если не отдадут ключи – звоните в дежурную часть, приедем, вскроем дверь с понятыми. Но по закону через суд быстрее.

Я взяла бумагу, поблагодарила. Мы с бабой Шурой вышли на лестницу. Вслед нам неслись проклятия Инны.

Вечером я позвонила Илье Андреевичу, рассказала о визите участкового. Он одобрил:

Отлично. Теперь у вас есть официальный документ, подтверждающий факт нарушения. Завтра же подаём иск в суд о выселении и устранении препятствий. А пока – ждите. Если не отдадут ключи, будем вскрывать.

Я не верила, что они отдадут ключи добровольно. И не ошиблась. Прошло три дня, а дверь оставалась запертой. Я звонила – не открывали. Писала смс матери – она не отвечала. Потом прислала одно: «Не позорься. Мы по-хорошему хотим. Или ты соглашаешься на обмен, или мы будем судиться, что ты нас пустила, а теперь выгоняешь».

Я показала это сообщение Илье Андреевичу. Он усмехнулся:

Пусть судятся. Это их право. Но шансов у них ноль. Готовьтесь к тому, что они начнут давить сильнее. Подавайте иск, не тяните.

На следующий день я подала исковое заявление в районный суд. И началось ожидание.

Прошла неделя после того, как я подала иск в суд. Неделя, которая растянулась в бесконечность. Я всё ещё жила у бабы Шуры, хотя совесть мучила меня каждый день. Старушка не жаловалась, даже наоборот – радовалась, что есть с кем поговорить и кому сварить суп. Но я понимала, что так не может продолжаться вечно. Нужно было искать выход.

Илья Андреевич звонил каждый день, уточнял детали, подбадривал. Он сказал, что суд назначил предварительное слушание на конец месяца, и это хороший срок – значит, дело не затягивают. Но до конца месяца нужно было как-то дожить.

Родственники не объявлялись. После визита участкового в квартире наступила тишина. Инна перестала орать на лестнице, Руслан не курил в подъезде, мать не слала гневных смс. Это настораживало больше, чем открытая война. Я чувствовала, что они что-то замышляют.

Их молчание прервалось в субботу утром. Я сидела у бабы Шуры на кухне, пила чай, когда в дверь позвонили. Баба Шура пошла открывать, и я услышала знакомый голос – мамин.

Шура, Танька у тебя? – спросила мать без предисловий.

Я вышла в коридор. Мать стояла на пороге, одетая в своё лучшее пальто, с накрашенными губами. За её спиной маячил отчим Сергей. Выглядели они не как враги, а как гости, которые пришли с миром.

Выйди, поговорить надо, – мать кивнула мне, игнорируя бабу Шуру.

Я накинула куртку и вышла на лестничную клетку. Баба Шура осталась стоять в дверях, готовая в любой момент прийти на помощь.

Чего тебе? – спросила я устало.

Мать вздохнула, посмотрела на Сергея, тот кивнул, подбадривая её. Тань, мы тут подумали... – начала она мягко, почти ласково. Может, хватит уже друг друга мучить? Ты нам родная, мы тебе родные. Давай мириться.

Я опешила. После всего, что они сделали, – мириться?

Ты это серьёзно? – спросила я, вглядываясь в её лицо. А замки? А то, что вы меня на улицу выгнали?

Мать отмахнулась, будто это были пустяки. Ой, да замки – дело наживное. Руслан погорячился, Инна эта дура накрутила. Мы их уже поругали. Ты возвращайся. Квартира твоя, мы не против. Только давай по-человечески жить.

Сергей выступил вперёд, изображая доброго отчима. Танюх, мы тебе и ремонт поможем сделать, и с продуктами. Вместе же семья. Чего делить? Квартира большая, всем места хватит.

Я молчала, переваривая услышанное. Они предлагали мне вернуться? После того, как сменили замки, выкинули мои вещи в коридор, врали участковому? Что-то здесь было нечисто.

А Руслан с Инной? – спросила я. Они тоже будут там жить?

Мать замялась. Ну... они же семья. Им некуда идти. Поживут пока, а там видно будет. Ты не обращай на них внимания, они тихо будут.

Я усмехнулась. Представляла Инну, которая будет жить "тихо". Нет, мама. Так не пойдёт.

Либо они съезжают, либо я не возвращаюсь, – твёрдо сказала я. И точка.

Лицо матери дёрнулось. Добрая маска сползла на мгновение, но она быстро взяла себя в руки. Тань, ну ты чего? Жильё сейчас дорогое, им негде. Поживут месяц-другой, накопят на съём и съедут.

Я им не верю, – ответила я. И тебе, мама, тоже не верю. Вы уже один раз меня обманули. Я подам в суд и выселю их законно.

Мать вздохнула, будто я была капризным ребёнком. Ну смотри. Мы по-хорошему хотели. Если пойдёшь в суд – пеняй на себя. Мы тоже не лыком шиты, у нас адвокат есть.

Сергей хмыкнул и отвернулся. Я поняла, что "мирные переговоры" были просто разведкой боем. Они хотели выведать мои планы и заодно попытаться договориться, чтобы я отозвала иск.

Не тратьте время, – сказала я и развернулась, чтобы уйти.

Танька, погоди! – мать схватила меня за руку. Я вырвала руку.

Всё сказано. Увидимся в суде.

Я зашла к бабе Шуре и закрыла дверь. В глазах стояли слёзы, но я не позволяла им пролиться. Баба Шура покачала головой.

Не верь им, дочка. Они добрые только когда им выгодно. А как своё получат – сразу забудут, кто ты.

Я кивнула. Я и сама это знала.

Вечером того же дня случилось новое происшествие. Я сидела в комнате, читала книгу, когда в дверь снова позвонили. Баба Шура открыла – на пороге стояла Инна. Растрёпанная, злая, с телефоном в руках.

Где эта гадина? – заорала она, врываясь в прихожую. Пусть выйдет, шкура!

Я вышла. Инна набросилась на меня с кулаками, но я успела отскочить. Баба Шура закричала, выбежала на лестницу звать соседей.

Ты что творишь, с ума сошла? – крикнула я, уворачиваясь от её рук.

Это ты сошла! – визжала Инна. Ты на меня в суд подала? А я тебе покажу суд! Я сейчас в полицию пойду, заявление накатаю, что ты моих детей убить хотела!

Каких детей? Я твоих детей в глаза не видела!

А вот так! – Инна трясла телефоном. У меня запись есть, как ты угрожала! Я всё записала!

Я поняла, что это провокация. Инна специально пришла, чтобы спровоцировать меня на драку или угрозы, записать на телефон и потом использовать в суде. Но я не поддалась.

Убирайся, – сказала я спокойно. Иначе я вызову полицию и напишу заявление о нападении.

Инна ещё покричала, но видя, что я не реагирую, выбежала на лестницу, хлопнув дверью так, что штукатурка посыпалась. Баба Шура прибежала с соседкой, обе тряслись от пережитого.

Таня, они же тебя убьют, – шептала баба Шура. Что делать-то?

Я успокоила их, сказала, что всё будет хорошо, но сама понимала: это только начало. Они не успокоятся, пока не добьются своего.

На следующий день я поехала к Илье Андреевичу. Рассказала о визите матери и о нападении Инны. Он внимательно выслушал, записал всё в блокнот.

Они нагнетают обстановку, – сказал он. Хотят, чтобы вы сорвались, сделали глупость. Или чтобы испугались и отозвали иск. Не поддавайтесь. Ведите себя максимально корректно, ничего не обещайте, не угрожайте. Если будут провоцировать – сразу звоните в полицию и фиксируйте.

А что делать с записью, которую Инна якобы сделала? – спросила я.

Если бы она действительно что-то записала, уже предъявила бы, – усмехнулся Илья Андреевич. Скорее всего, блефует. Но на всякий случай будьте осторожны. Не разговаривайте с ними без свидетелей.

Я кивнула. Лёгкость, которая появилась после встречи с нотариусом, сменилась тяжёлым предчувствием. Война только начиналась.

Прошло ещё несколько дней. Я почти не выходила из квартиры бабы Шуры, боясь столкнуться с родственниками. На работу ходила через чёрный ход, возвращалась поздно. Но они нашли способ достать меня.

В пятницу вечером мне позвонил начальник. Голос у него был озадаченный.

Татьяна, зайдите завтра с утра, – сказал он. Тут ваша мать приходила. Устроила скандал в приёмной, кричала, что вы её из дома выгнали, что вы квартиру у неё отобрали, что вы пьёте и ведёте аморальный образ жизни. Пришлось охрану вызывать.

У меня сердце упало в пятки. Этого только не хватало.

Это ложь, полная ложь, – сказала я, чувствуя, как дрожит голос.

Я понимаю, – ответил начальник устало. Но вы сами понимаете, у нас солидная организация. Клиенты всё видели, к нам приходят с детьми. Пока вы не решите свои семейные вопросы, я вынужден отстранить вас от работы с клиентами. Переведём вас пока на другую ставку, на полставки, в архив. Зарплата, сами понимаете, ниже.

Я молчала, переваривая новость. Полставки – это копейки. А у меня кредит за машину, коммуналка, которую я плачу за квартиру, хотя там живут они. И судебные издержки впереди.

Я понимаю, – выдавила я. Спасибо, что не уволили.

Начальник вздохнул. Таня, я вам сочувствую. Но репутация фирмы дороже. Разбирайтесь со своими родственниками, а потом вернётесь.

Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Как они узнали, где я работаю? Наверное, мать помнила, я когда-то говорила. Или в документах моих нашла, которые в квартире остались. Они не гнушались ничем.

Вечером я вышла на лестницу подышать. И увидела объявление на стене. Лист бумаги, распечатанный на принтере, приклеенный скотчем прямо на свежепокрашенную стену.

«Уважаемые соседи! Остерегайтесь квартирантку из 34-й квартиры. Выгоняет свою мать на улицу, бьёт детей, водит мужиков. Будьте бдительны!»

Я содрала бумажку, но пальцы дрожали так, что я порвала её в клочья. Этого не может быть. Неужели они совсем опустились до такого? Я огляделась – на других этажах тоже висели такие листовки. Кто-то прошёлся по всему подъезду.

Я поднялась к бабе Шуре, показала ей обрывки. Она всплеснула руками.

Ох, бесстыдники! Да как же можно так человека позорить? Таня, ты не молчи, ты заявление пиши! Это же клевета!

Я позвонила Илье Андреевичу. Он сказал, что это тоже можно использовать в суде как давление и попытку дискредитировать истца. Но для этого нужно доказать, что листовки расклеили именно они. А это сложно – пальцев не приложили.

Сфотографируйте всё, что осталось, – посоветовал он. И найдите свидетелей, кто их видел расклеивающими.

Но я понимала, что это почти невозможно. Кто будет смотреть на лестнице? Люди ходят, никто не обращает внимания.

Ночью я не спала. Лежала и думала, что делать дальше. Сил почти не осталось. Но в голове звучал бабушкин голос: «Ты сильная, Танюша. Не сдавайся».

Утром я пошла в подъезд и сфотографировала всё, что осталось от листовок. Потом обошла соседей. Многие открывали, но разговаривать не хотели. Только дядя Коля с первого этажа, старый фронтовик, сказал:

Я эту Инну видел, как она ночью с бумажками шуршала. Думал, объявления расклеивает. А оказалось вон что. Ты пиши заявление, я подтвержу.

Я едва не расплакалась от благодарности. Хоть один свидетель нашёлся.

В понедельник я пошла в полицию и написала заявление о клевете. Приложила фотографии, записала показания дяди Коли. Дежурный принял, но сказал, что это мелкое хулиганство, скорее всего, откажут. Но зато будет ещё одна бумага для суда.

Из полиции я поехала в суд – узнавать, как продвигается дело. Секретарша сказала, что предварительное заседание назначено на следующую неделю, и мне придёт повестка.

Я возвращалась к бабе Шуре и думала: сколько ещё это будет продолжаться? Неделя, месяц, год? Но отступать было нельзя. Если я сдамся сейчас, они сожрут меня с потрохами. И бабушкина память будет поругана.

Вечером я сидела на кухне у бабы Шуры, пила чай с мятой. Она рассказывала о своей молодости, о муже, который сейчас в больнице. Я слушала и вдруг поняла, что эта чужая женщина стала мне ближе, чем родная мать.

Баба Шура, спасибо вам за всё, – сказала я. Если бы не вы, я бы пропала.

Она махнула рукой. Брось, дочка. Люди должны помогать друг другу. А родственники... – она покачала головой. Родственники не всегда родные бывают.

Я кивнула. Это я уже поняла.

На следующий день случилось то, чего я боялась больше всего. Мне позвонили из ЖЭКа. Мастер сказал, что из моей квартиры залило соседей снизу. Прорвало трубу на кухне, и вода хлещет уже несколько часов. Соседи вызвали аварийку, но доступ в квартиру им не дают.

Я сразу поехала туда. В подъезде уже суетились люди, соседи с первого этажа выносили вещи. Вода текла по стенам, в лифте что-то замкнуло, и он не работал.

Я поднялась на свой этаж. Дверь в квартиру была открыта, внутри орала Инна, бегал Руслан, мать стояла в коридоре с тряпкой и бестолково пыталась вытереть пол.

Что случилось? – крикнула я, входя.

А, явилась! – заорала Инна. Это ты трубу не чинила, вот и лопнуло! Тебе теперь за ремонт соседям платить!

Я прошла на кухню. Там было страшно: вода хлестала из-под мойки, шкафчики разбухли, линолеум вздулся. Сантехники уже перекрыли стояк, но ущерб был колоссальный.

Вы что, не могли сразу вызвать аварийку? – спросила я.

А мы не знали, где перекрыть! – закричала Инна. Мы в этом не разбираемся!

Я посмотрела на неё. Они специально не вызывали, надеялись, что я приеду и буду разбираться. Или хотели, чтобы ущерб был больше, чтобы потом меня обвинить.

Вечером пришли соседи снизу. Их квартира была залита полностью: потолки обрушились, обои отклеились, паркет вздулся. Они требовали компенсации. Инна тыкала пальцем в меня:

Это её квартира! Она хозяйка! С неё и спрашивайте!

Я пыталась объяснить, что в квартире живут они, что это они не доглядели, но соседи были в ярости и не хотели слушать. Один мужик, крупный, с красным лицом, кричал, что подаст в суд на всех, кто там прописан.

Я ушла оттуда раздавленная. Теперь ещё и соседям должна. Или доказывать, что виноваты они.

Илья Андреевич, когда узнал, сказал:

Это можно использовать. Они проживали в квартире, они обязаны были следить за состоянием труб. Если они не сообщили вам об аварии вовремя и не приняли мер, вина лежит на них. Соберите документы из ЖЭКа, акт о заливе, показания сантехников. Это усилит вашу позицию в суде о выселении.

Я собрала. Ездила в ЖЭК, брала справки, фотографировала последствия. Соседям объяснила ситуацию, они вроде успокоились, но сказали, что будут судиться с теми, кто жил в квартире.

Прошло ещё несколько дней. Наступила пятница, канун предварительного судебного заседания. Я сидела у бабы Шуры и перебирала документы, когда в дверь позвонили. На пороге стояла мать. Одна. Без Сергея, без Инны. В руках – пакет с яблоками.

Можно войти? – спросила она тихо.

Я посторонилась. Она прошла на кухню, села, положила яблоки на стол. Баба Шура вышла, оставив нас одних.

Таня, – начала мать. Я понимаю, ты злишься. Ты имеешь право. Но я хочу сказать... я не хотела, чтобы так вышло.

Я молчала, ждала.

Руслан с Инной меня тоже не слушают, – продолжала она. Они только своё мнение ставят. Сергей под каблуком у сына. А я между ними. Мне тоже тяжело.

Ты пришла просить за них? – спросила я.

Нет, – мать покачала головой. Я пришла просить за себя. Таня, я твоя мать. Я тебя рожала. Неужели мы чужие?

А ты меня рожала для того, чтобы потом из дома выгнать? – спросила я, и голос дрогнул.

Мать закрыла лицо руками. Я не знаю, как это вышло. Всё как-то завертелось. Руслан сказал, что так надо, Инна подзуживала. Я думала, что для семьи стараюсь.

Для какой семьи? – горько спросила я. Для той, где меня нет?

Она подняла глаза. Ты моя дочь. Всегда была и будешь. Я хочу, чтобы мы помирились. Я уговорю Руслана съехать. Только не судись, пожалуйста. Не позорь семью.

Я смотрела на неё и видела старую, уставшую женщину. Не ту уверенную мать, которая командовала на кухне неделю назад, а жалкую, растерянную. Но внутри у меня не было жалости. Была пустота.

Поздно, мама. Иск уже подан. Суд в понедельник. Пусть решает суд.

Она вскочила. Ты что, совсем без сердца? Я же к тебе с миром пришла!

А я уже не верю твоему миру, мама. Ты уже один раз меня предала. И не просто предала – ты замки сменила, чтобы я в собственный дом не попала. Ты на работе у меня скандал устроила, ты листовки про меня расклеивала!

Это не я, это Инна! – закричала мать.

Но ты с ней заодно! – я тоже повысила голос. Ты там живёшь, ты ешь с ними, ты их защищаешь! Если бы ты хотела мира, ты бы пришла в первый же день, а не сейчас, когда поняла, что проигрываешь!

Мать замолчала. Потом медленно встала, поправила пальто. Ну смотри, – сказала она тихо. Сама выбрала. Я тебе этого не прощу.

Она ушла. Я осталась сидеть за столом, глядя на пакет с яблоками. Баба Шура зашла, вздохнула, убрала яблоки в холодильник.

Не жалей, дочка, – сказала она. Правильно сделала. Они тебя сожрут и не подавятся, если дашь слабину.

Я кивнула. Но на душе было гадко. Мать ушла с ненавистью в глазах. И это, наверное, было окончательно. Теперь уже точно ничего не исправить.

В понедельник утром я пришла в суд. Илья Андреевич встретил меня у входа, подбодрил. Мы зашли в зал заседаний. Народу было немного: судья, секретарь, мы и родственники. Они сидели на скамье напротив: мать, Сергей, Руслан, Инна. Все при параде, с адвокатом – молодым самоуверенным парнем в дорогом костюме.

Судья объявил заседание открытым. Началось предварительное слушание. Илья Андреевич зачитал иск: выселить всех ответчиков из квартиры, как вселившихся самовольно, устранить препятствия в пользовании, взыскать судебные издержки.

Адвокат родственников вскочил:

Ваша честь, мы возражаем! Мои доверители вселились с согласия собственника! Истица – дочь ответчицы Лены, она устно разрешила им пожить, пока они ищут жильё. А теперь, когда они сделали ремонт, вложили свои средства, она их выгоняет. Это несправедливо!

Судья подняла бровь. Какие доказательства согласия?

Адвокат замялся. Показания свидетелей. Сама ответчица Лена подтвердит.

Судья посмотрела на мать. Ответчица, вы подтверждаете, что истица дала согласие на вселение?

Мать встала, опустив глаза. Подтверждаю, – сказала она тихо, но твёрдо. Она сказала: живите, пока не найдёте квартиру.

У меня перехватило дыхание. Я смотрела на неё и не верила. Она врала. Врала прямо в суде, под присягой.

Акт о самоуправстве, составленный участковым, – вмешался Илья Андреевич, – подтверждает, что вселение произошло без ведома собственницы. Есть показания соседки, которая видела, как ответчики меняли замки в отсутствие истицы.

Судья взяла бумаги. Да, вижу. Участковый зафиксировал факт незаконного вселения. Это существенное противоречие.

Адвокат засуетился. Это ошибка! Участковый не разобрался! Мы подадим жалобу!

Судья остановила его. На предварительном слушании мы не решаем дело по существу. Назначаем основное заседание на следующую неделю. Явиться всем, обеспечить явку свидетелей.

Она ударила молоточком. Заседание закрыто.

Мы вышли в коридор. Родственники прошли мимо, не глядя на меня. Мать отвернулась. Инна прошипела: «Увидим ещё, кто кого».

Илья Андреевич положил руку мне на плечо. Не вешайте нос. Судья видит, что они врут. Главное – привести свидетелей. Баба Шура, дядя Коля, сантехник из ЖЭКа. И тогда правда будет на вашей стороне.

Я кивнула. Но внутри всё дрожало. Мать солгала под присягой. Ради чего? Ради квартиры, где она даже не хозяйка? Ради этих людей, которые её используют? Я не понимала. И, наверное, уже никогда не пойму.

После предварительного судебного заседания я вышла на улицу, и только там позволила себе выдохнуть. Ноги дрожали, в голове шумело. Илья Андреевич шёл рядом, молчал, давая мне время прийти в себя. Мы остановились у скамейки возле здания суда, я села, он остался стоять, закурил, хотя раньше я не видела, чтобы он курил.

Татьяна, – сказал он после долгой паузы. Вы держались молодцом. Но теперь начинается самое сложное. Они будут давить изо всех сил. Судья, я видел, заподозрила неладное, но формально у них пока есть аргументы: мать утверждает, что вы дали согласие. Значит, нам нужно разбить этот аргумент в пух и прах.

Я подняла на него глаза. Как? У нас есть только слова соседей. А у них – мать, которая врёт.

Мать – заинтересованное лицо, – напомнил Илья Андреевич. Судья это учитывает. Но нам нужны не просто соседи, а независимые свидетели, которые видели, что они вселились без вас и препятствовали вам. И хорошо бы найти тех, кто слышал их разговоры о том, что они хотят завладеть квартирой. Это называется «раскрытие умысла».

Я вспомнила про сантехника из ЖЭКа, которого Илья Андреевич уже упоминал. Тот самый, что приходил чинить трубы, когда Руслан уже хозяйничал. Я видела его мельком, но запомнила. Нужно было его найти.

Я поехала в ЖЭК. Дорога заняла час, я всё время прокручивала в голове предстоящий разговор. В ЖЭКе была очередь, но я дождалась. Диспетчер, полная женщина с усталым лицом, долго не могла понять, кто мне нужен.

Сантехников у нас много, – сказала она. А фамилию не помните?

Нет, – растерялась я. Но он приходил в нашу квартиру примерно две недели назад, по вызову о засоре. Я могу посмотреть дату в телефоне.

Я достала телефон, нашла переписку с соседкой, которая сообщила мне о засоре. Число было. Диспетчер полистала журнал.

Петренко Виктор Семёнович, – прочитала она. Был у вас по заявке. А вам зачем?

Мне нужно с ним поговорить. Это по суду.

Диспетчер посмотрела на меня с интересом, но адрес дала. Петренко жил в соседнем районе, в старой пятиэтажке. Я поехала туда, надеясь застать его дома. Было около шести вечера, он должен был уже вернуться с работы.

Дверь открыл пожилой мужчина в майке и тренировочных штанах, с седыми усами и внимательными глазами.

Виктор Семёнович? – спросила я. Я Татьяна, из 34-й квартиры, помните, вы приходили трубы чинить?

Он посмотрел на меня, прищурился. А, та, которую родственники выгнали, – сказал он без злобы, скорее констатируя факт. Помню. Проходите.

Я зашла в маленькую прихожую, пропахшую табаком и чем-то съестным. Он провёл меня на кухню, жестом предложил сесть.

Слушайте, Виктор Семёнович, – начала я без предисловий. У меня суд с ними. Они утверждают, что я сама их пустила. А вы были там, видели, как они себя вели. Можете подтвердить, что меня там не было и что они говорили?

Он вздохнул, почесал затылок. Дочка, я в чужие дела лезть не люблю. Но там этот, лысый, Руслан, он мне тогда ещё сказал: «Мы теперь тут хозяева, старая хозяйка скоро съедет». Я ещё подумал: странно, хозяйка вроде молодая, а он говорит «старая». Но не придал значения. А когда вы пришли, я уже не застал.

Это очень важно! – воскликнула я. Вы запомнили точно, что он так сказал?

А чего забывать? – пожал плечами Петренко. Сказал, как сказал. Я могу и в суде повторить. Только вот... – он замялся. Мне с работы попасть может. Начальство не любит, когда работники в суды ходят.

Я объяснила, что вызовут его по повестке, это официально, и никто не имеет права наказать его за дачу показаний. Он кивнул, но видно было, что не очень верит.

Ладно, – сказал он наконец. Если повестка будет – приду. А так... сами понимаете.

Я поблагодарила его и ушла. На душе стало немного легче. Теперь есть ещё один свидетель.

На следующий день я поехала к дяде Коле, тому самому соседу с первого этажа, который видел, как Инна расклеивала листовки. Он жил один, в маленькой квартирке, заваленной книгами и газетами. Дверь открыл бодрый старик с орденскими планками на пиджаке.

А, Татьяна, проходи, – сказал он. Я тебя ждал. Ну что, нашли ту хулиганку?

Я рассказала про суд, про то, что нужны свидетели. Дядя Коля слушал внимательно, кивал.

Я подтвержу, – сказал он. Я ту Инну хорошо запомнил. Ночью, в халате, с бумажками. Думал, рекламу клеит, а оказалось – пасквили. Ты не бойся, я на суд приду. Мне терять нечего, я старый, меня не запугаешь.

Я едва не расплакалась от благодарности. Дядя Коля, спасибо вам огромное. Если бы не вы...

Брось, – махнул он рукой. Люди должны друг за друга держаться. А эти... – он покачал головой. Не люди, а звери.

Вечером я вернулась к бабе Шуре. Она ждала меня с ужином, но я не могла есть. В голове крутились мысли о предстоящем суде. Баба Шура села напротив, посмотрела на меня.

Таня, ты себя изведешь, – сказала она мягко. Поешь, отдохни. Завтра новый день.

Я кивнула, заставила себя съесть несколько ложек супа. Потом долго сидела на кухне, глядя в темноту за окном. Где-то там, в моей квартире, сейчас сидят они. Мать, которая предала. Руслан, который хочет отнять моё. Инна, которая готова на всё. И что-то мне подсказывало, что они не успокоятся.

Ночью мне приснился странный сон. Бабушка стояла в своей комнате, среди старых вещей, и улыбалась. «Не бойся, Танюша, – сказала она. – Правда на твоей стороне». Я проснулась с ощущением тепла внутри, но оно быстро ушло, сменившись тревогой.

Утром позвонил Илья Андреевич.

Татьяна, плохие новости, – сказал он. Руслан подал встречный иск. Требует компенсацию за ремонт, который они якобы сделали в вашей квартире. Сто пятьдесят тысяч рублей.

Я опешила. Какой ремонт? Они только стены начали долбить да трубу прорвали!

В том-то и дело, – ответил нотариус. Но у них есть чеки на материалы, купленные в строительном магазине. И свидетель – ваш отчим, который подтвердит, что они делали ремонт с вашего согласия.

Я села на табуретку, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Этого только не хватало.

И что теперь? – спросила я.

Теперь мы должны доказать, что ремонт был не с вашего согласия, а самовольный, и что он не улучшил, а ухудшил состояние квартиры. Нужно сделать независимую экспертизу. Я уже нашёл эксперта, он приедет завтра. Но это стоит денег.

Сколько? – спросила я, хотя боялась ответа.

Около двадцати тысяч.

У меня было пятнадцать на кредитку. Но выхода не было.

Я согласна.

На следующий день приехал эксперт – мужчина средних лет с чемоданчиком инструментов. Мы вместе поднялись к моей квартире. Я позвонила. Открыла Инна, увидела нас и скривилась.

Чего надо?

Я с экспертом. Будем оценивать ущерб от вашего ремонта.

Она заверещала, позвала Руслана. Руслан вышел злой, но эксперт показал удостоверение и сказал, что имеет право проводить осмотр по определению суда, которое уже есть. Они ругались, но пустили.

Я зашла в квартиру и ужаснулась. С момента моего последнего визита здесь стало ещё хуже. На кухне стены были раздолбаны до кирпича, проводка висела пучками, на полу валялись окурки. В моей комнате стояла двухъярусная кровать, моя мебель была сдвинута к стене и завалена детскими игрушками. В бабушкиной комнате вообще был склад: мешки с цементом, старые доски, какие-то банки с краской.

Эксперт молча фотографировал, делал замеры, записывал в блокнот. Инна ходила за ним и шипела, что мы всё врём. Руслан курил на балконе, демонстративно не обращая на нас внимания. Матери не было видно.

Когда мы вышли, эксперт сказал:

Ремонт они начали, но не закончили. Качество работ отвратительное, материалы дешёвые. Скорее всего, чеки у них липовые или куплены для вида. В любом случае, улучшений никаких нет, только ухудшения. В экспертном заключении я это отражу.

Я вздохнула с облегчением. Это был хороший козырь.

Прошло ещё несколько дней. Я жила у бабы Шуры, почти не выходила на улицу, боясь столкнуться с родственниками. Но они сами нашли меня. В среду вечером, когда я возвращалась от Ильи Андреевича, у подъезда меня ждала мать.

Она стояла, кутаясь в пальто, и курила. Я никогда не видела, чтобы она курила.

Таня, – сказала она, затушив сигарету. Поговорить надо.

Я остановилась. Говори.

Не здесь. Давай зайдём куда-нибудь, в кафе.

Я подумала и согласилась. Мы зашли в маленькое кафе через дорогу, сели за столик у окна. Мать заказала кофе, я – чай. Сидели молча, пока не принесли заказ.

Таня, – начала она. Я знаю, ты на меня злишься. Ты имеешь право. Я много чего натворила. Но я хочу сказать... я не хотела, чтобы так вышло.

Я молчала, смотрела на неё.

Руслан с Инной меня тоже не слушают, – продолжала она. Они меня используют. Я это вижу, но поздно уже. Сергей на их стороне. Я одна. И я подумала... может, я перееду к тебе? Без них. Только я. Мы же родные.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она предлагала переехать ко мне? После всего?

Мама, ты серьёзно? – спросила я. Ты только что в суде врала, что я вас пустила. Ты листовки про меня расклеивала. Ты на работу ко мне ходила, скандалила. И теперь хочешь жить со мной?

Мать отвела глаза. Я погорячилась. Инна накрутила. Я не думала, что так получится.

А сейчас что изменилось? – спросила я. Руслан с Инной съедут?

Мать замялась. Ну... они пока поживут. Им некуда. Но я буду с тобой, мы вместе будем их выгонять.

Я усмехнулась. Мама, ты сама себя слышишь? Ты предлагаешь мне союз против тех, с кем ты сейчас живёшь? Зачем мне такой союзник, который сегодня с ними, а завтра со мной, а послезавтра опять с ними?

Она побледнела. Ты что, не веришь мне?

Не верю.

Она вскочила. Глаза её сверкали злостью. Ну и дура! Пропадёшь одна! Я к тебе с добром, а ты...

С каким добром, мама? – я тоже встала. С тем добром, когда замки меняли? С тем добром, когда меня на лестницу выкинули? Уходи. И больше не приходи.

Я бросила на стол деньги за чай и вышла. На улице меня трясло. Мать выбежала следом, крикнула что-то вслед, но я не обернулась.

Вечером я рассказала всё Илье Андреевичу. Он выслушал и сказал:

Правильно сделали. Это была бы ловушка. Она бы переехала, а потом, когда вы бы сдружились, опять начала бы просить за Руслана. Или, того хуже, они бы вселились обратно через неё. Не поддавайтесь на провокации.

Я кивнула. Я и не собиралась.

До суда оставалось три дня. Я почти не спала, всё думала, готовилась. Баба Шура поддерживала как могла, варила мне супы, заставляла есть. Дядя Коля заходил, говорил, что не боится. Сантехник Петренко позвонил и сказал, что готов прийти, если повестка будет.

В пятницу вечером, накануне суда, у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Я взяла трубку.

Татьяна? – спросил грубый мужской голос.

Да.

Слушай сюда, – голос был угрожающим. Если завтра пойдёшь в суд, пожалеешь. Мы тебя достанем. У тебя машина есть? А у бабки, у которой ты живёшь, окна есть? Мы и до неё доберёмся.

У меня сердце ушло в пятки. Кто это?

Ты кто? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Неважно. Подумай, стоит ли оно того. Квартиру всё равно не получишь, а жить будет негде. Поняла?

Я положила трубку. Руки тряслись. Это Руслан? Или кто-то из его дружков? Я сразу позвонила Илье Андреевичу.

Не волнуйтесь, – сказал он. Это давление. Запишите номер, завтра же подадим заявление в полицию о угрозах. И не бойтесь. Они блефуют, чтобы запугать. Если бы они действительно хотели навредить, не звонили бы, а сделали. Но на всякий случай будьте осторожны. Бабу Шуру предупредите.

Я предупредила. Баба Шура только рукой махнула:

Пусть только сунутся! У меня ружьё есть, ещё от мужа осталось. Я им покажу!

Я улыбнулась сквозь слёзы. Эта хрупкая старушка была готова защищать меня с ружьём в руках. А родная мать – предавала.

Ночь перед судом я почти не спала. Ворочалась, думала, молилась. Утром встала разбитая, но собралась. Баба Шура напоила меня крепким чаем, перекрестила на дорогу.

С Богом, дочка. Правда за тобой.

Я вышла. У подъезда меня ждал Илья Андреевич на своей машине. Мы поехали в суд.

В зале заседаний было многолюдно. Родственники сидели на своей скамье с адвокатом. Мать выглядела бледной, Руслан – наглым, Инна – злой. Судья вошла, все встали. Началось основное заседание.

Слово дали мне. Я рассказала всё, как было: как вернулась с работы и услышала их разговор, как они сменили замки, как я не могла попасть домой, как вызывала полицию, как они расклеивали листовки, как угрожали по телефону. Говорила спокойно, стараясь не сбиваться.

Потом выступал адвокат родственников. Он пытался представить дело так, будто я злобная дочь, которая выгнала мать и теперь хочет выгнать и остальных, чтобы завладеть квартирой единолично. Он говорил о том, что они делали ремонт, что я давала согласие, что я сама ушла, а теперь права качаю.

Судья слушала, делала пометки. Потом вызвали свидетелей.

Первой вызвали бабу Шуру. Она вышла, маленькая, сухонькая, но держалась с достоинством. Рассказала, как видела, что они сменили замки, как я приходила и не могла попасть, как они орали на меня.

Они её не пускали, – твёрдо сказала баба Шура. Я своими ушами слышала, как Инна кричала: «Иди отсюда, это теперь наша квартира». А мать её там же была и молчала.

Адвокат попытался её запутать, но баба Шура стояла на своём. Потом вызвали дядю Колю. Он рассказал про листовки.

Я эту Инну своими глазами видел, – заявил он. Ночью, в халате, клеила. Думал, рекламу, а оказалось – пасквили на Татьяну. Вот такие у нас добрые родственнички.

Инна дёрнулась, хотела что-то крикнуть, но Руслан удержал её. Потом вызвали сантехника Петренко. Он подтвердил, что Руслан при нём хвастался, что скоро будет хозяином.

Он сказал: «Мы теперь тут хозяева, старая хозяйка съедет», – повторил Петренко. Я ещё удивился, потому что хозяйка вроде не старая, а он так сказал. Но не придал значения.

Судья выслушала, кивнула. Потом спросила родственников, есть ли у них свидетели.

Адвокат вызвал мать. Она вышла, бледная, с опущенными глазами.

Ответчица, подтверждаете ли вы, что истица дала согласие на вселение вашей семьи? – спросила судья.

Мать подняла глаза, посмотрела на меня. На секунду мне показалось, что она сейчас скажет правду. Но она отвернулась и тихо сказала:

Подтверждаю.

А можете ли вы объяснить, почему участковый зафиксировал факт самоуправства?

Я не знаю, – пробормотала мать. Участковый ошибся.

Судья записала что-то в блокноте. Потом вызвали отчима. Он повторил то же самое: мы вселились с согласия, делали ремонт, а теперь нас выгоняют.

Руслан выступал последним. Он нёс какую-то околесицу про то, что он старался для семьи, что они вложили деньги, что я неблагодарная. Инна поддакивала.

После всех выступлений судья объявила перерыв до завтра. Решение будет оглашено утром.

Мы вышли в коридор. Родственники прошли мимо, не глядя на нас. Инна прошипела что-то, но я не разобрала. Илья Андреевич положил руку мне на плечо.

Вы молодцом, Татьяна. Судья, судя по всему, склоняется на вашу сторону. Но до решения ещё ничего не ясно.

Я кивнула. Внутри всё дрожало. Завтра решится моя судьба.

Ночь я снова почти не спала. Баба Шура сидела со мной, поила чаем, говорила что-то успокаивающее. Я слушала вполуха, думая о своём. О бабушке, о маме, о том, что будет завтра.

Утром мы снова были в суде. Народу собралось ещё больше. Родственники пришли всей толпой, даже детей притащили, чтобы вызвать жалость. Судья вошла, все встали.

Суд удалился для вынесения решения, – объявила она. Прошу всех оставаться в зале.

Мы ждали. Минуты тянулись бесконечно. Я смотрела на мать, на её сжатые губы, на руки, которые она теребила. Инна перешёптывалась с Русланом. Адвокат что-то писал в блокноте.

Через час судья вернулась. Все встали.

Решением суда, – начала она, – иск Татьяны Сергеевны к Руслану Сергеевичу, Инне Викторовне, Елене Сергеевне и Сергею Васильевичу о выселении и устранении препятствий в пользовании жилым помещением удовлетворить частично.

У меня ёкнуло сердце. Частично?

Выселить из квартиры Руслана Сергеевича, Инну Викторовну и их несовершеннолетних детей, как вселившихся самовольно, без согласия собственника. В отношении Елены Сергеевны и Сергея Васильевича – отказать, так как они являются близкими родственниками и их проживание не нарушает прав собственника, если они не чинят препятствий. Встречный иск о возмещении средств за ремонт отклонить в связи с недоказанностью и отсутствием согласия собственника. Взыскать с ответчиков судебные издержки в пользу истицы.

Я выдохнула. Руслана и Инну выселяют! Но мать с отчимом остаются. Этого я не ожидала.

Руслан вскочил, заорал что-то, Инна завизжала. Судья призвала к порядку. Адвокат что-то быстро говорил им, успокаивал. Мать сидела белая как мел, смотрела в одну точку.

Мы вышли в коридор. Илья Андреевич объяснил:

Суд посчитал, что ваша мать и отчим имеют право проживать с вами, так как они родственники и вы не подавали на их выселение отдельно. Но теперь они будут жить под угрозой, что если они снова начнут пакостить, вы подадите новый иск. Руслан с Инной должны съехать в течение месяца.

Я кивнула. Месяц. Ещё месяц они будут в моей квартире.

А мать? – спросила я. Как мне с ней жить?

Илья Андреевич пожал плечами. Это уже не юридический вопрос. Решайте сами. Но если она будет создавать проблемы – обращайтесь.

Я вышла на улицу. Начинался дождь. Я стояла под козырьком и смотрела, как родственники грузятся в машину. Инна орала на Руслана, тот отмахивался. Мать сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну. Отчим что-то доказывал адвокату.

Я не знала, что чувствовать. Победа? Но какая-то горькая. Мать остаётся. И это, наверное, будет самое трудное.

Решение суда прозвучало как гром среди ясного неба. Руслана и Инну выселяют, но мать с отчимом остаются. Я стояла в коридоре суда и смотрела, как они грузятся в машину. Инна орала на Руслана, тот отмахивался, дети ревели. Мать сидела на заднем сиденье, отвернувшись к окну, и даже не взглянула в мою сторону. Отчим что-то быстро говорил адвокату, размахивая руками.

Илья Андреевич тронул меня за плечо.

Татьяна, поехали. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет новый день, и новые заботы.

Я кивнула, но внутри было пусто. Победа? Если это можно назвать победой. Мать остаётся в моей квартире. Та самая мать, которая врала в суде, которая участвовала в заговоре против меня. Как мне теперь с ней жить?

Мы доехали до дома бабы Шуры. Я поднялась, баба Шура уже ждала, накрыла на стол. Но я не могла есть, только пила чай и молчала.

Ну что, дочка? – спросила она осторожно.

Я рассказала. Баба Шура покачала головой.

Судья, видно, пожалела твою мать. Решила, что мать с дочерью должны мириться. Только вот захочет ли она мириться?

Не знаю, – честно ответила я. Не представляю, как теперь с ней в одной квартире.

А ты не спеши, – посоветовала баба Шура. Пусть сначала Руслан с Инной съедут. А там видно будет. Может, и мать твоя одумается.

Я сомневалась, что мать способна одуматься. Но выхода не было.

Следующие три недели превратились в испытание. По закону Руслан с Инной должны были съехать в течение месяца после решения суда. Но они не собирались делать это добровольно. Я приходила в квартиру – дверь была заперта. Звонила – не открывали. Писала матери – она не отвечала.

Илья Андреевич посоветовал обратиться к судебным приставам. Я написала заявление, приставы приняли его к исполнению. Но пока они раскачивались, прошла ещё неделя.

Однажды вечером мне позвонила мать. Впервые после суда.

Таня, – сказала она устало. Приезжай. Руслан с Инной собирают вещи. Забирай свою квартиру.

Я не поверила своим ушам. Неужели они действительно съезжают?

Когда?

Завтра утром. Приезжай, если хочешь.

Я положила трубку и долго сидела, обдумывая. Может, это ловушка? Но терять мне было нечего. Наутро я поехала.

В подъезде пахло сыростью и табаком. Я поднялась на свой этаж, дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса, шум, детский плач. Я толкнула дверь и вошла.

В прихожей было не протолкнуться. Руслан таскал мешки, Инна орала на детей, мать стояла у стены с каменным лицом. Отчим сидел на кухне и пил чай, делая вид, что его это не касается.

А, явилась, – зло бросила Инна, увидев меня. Смотри, как мы уезжаем, радуйся!

Я прошла в комнату. То, что я увидела, повергло меня в шок. Моя квартира была похожа на поле боя. На кухне стены были раздолбаны, пол вздут после потопа, сантехника разбита. В моей комнате стояла двухъярусная кровать, моя мебель была исцарапана, на полу валялись окурки и пустые бутылки. В бабушкиной комнате, где был склад, валялись мешки с мусором, старые доски, банки из-под краски.

Вы что тут устроили? – спросила я, с трудом сдерживаясь.

А ничего, – огрызнулся Руслан, проходя мимо с мешком. Пожили немножко. Квартира же твоя, вот и убирай теперь.

Я сжала кулаки, но заставила себя молчать. Скандал сейчас ничего не решит. Нужно было дождаться, когда они уберутся.

Они собирались ещё часа три. Инна орала на детей, Руслан матерился, мать молчала. Отчим так и просидел на кухне, ни разу не вышел помочь. Наконец, последние мешки были вынесены, дверь захлопнулась. Я осталась одна в разгромленной квартире.

Я обошла комнаты. Везде был мусор, грязь, разруха. На стенах – следы от мебели, на полу – пятна, в ванной – сломанный смеситель. Бабушкины сервизы, которые они выкинули в коридор в первый день, валялись разбитые. Я села на пол и заплакала. Это была не просто квартира. Это была память о бабушке, мой дом, моя крепость. И теперь всё разрушено.

Сколько я так просидела, не помню. Очнулась от звонка в дверь. Я открыла – на пороге стояла мать. Одна.

Можно войти? – спросила она тихо.

Я посторонилась. Она прошла, огляделась, покачала головой.

Да, натворили дел, – сказала она. Но ты не убивайся. Всё можно поправить.

Я посмотрела на неё. Ты серьёзно? Они всё разнесли, а ты говоришь – поправить?

А что ты хотела? – мать пожала плечами. Они люди простые, не привыкли к хорошему. Пожили – и ладно. Ты теперь хозяйка, делай что хочешь.

Я молчала, не зная, что сказать. Мать стояла передо мной, и я вдруг увидела, как она постарела за эти месяцы. Морщины глубже, глаза потухшие, плечи ссутуленные.

Ты где теперь будешь жить? – спросила я.

Мать вздохнула. Здесь. С тобой. Суд так решил, помнишь?

Я помнила. Илья Андреевич предупреждал, что это будет самое трудное.

А Сергей? – спросила я.

Он тоже здесь будет. Мы же муж и жена.

Я закрыла глаза. Двое чужих людей в моём доме. Люди, которые предали меня. И по закону я не могу их выгнать.

Мать, видимо, прочитала мои мысли. Тань, я понимаю, ты злишься. Ты имеешь право. Но я хочу попробовать всё исправить. Давай начнём сначала?

Я открыла глаза и посмотрела на неё. Начнём сначала? После всего?

Я не знаю, мама. Я не знаю, смогу ли я тебе когда-нибудь доверять.

Она опустила голову. Я понимаю. Но я хотя бы попытаюсь. Обещаю, что не буду вмешиваться, не буду приводить гостей, буду помогать по дому. Только не выгоняй меня.

Я вздохнула. Куда я тебя выгоню? Суд не велит. Ладно, оставайся. Но знай: если ещё раз предашь – пойду в суд снова. И тогда уже точно добьюсь выселения.

Мать кивнула. Спасибо, дочка.

Она ушла собирать вещи, а я осталась в разгромленной квартире и снова заплакала. От усталости, от обиды, от бессилия.

Первые недели после возвращения были самыми тяжёлыми. Я убирала квартиру, выносила мусор, пыталась привести в порядок то, что можно было спасти. Мать помогала молча, без лишних слов. Отчим Сергей делал вид, что он тут ни при чём, сидел на кухне, курил в форточку и смотрел телевизор.

Однажды я не выдержала.

Сергей Васильевич, – сказала я, войдя на кухню. Может, вы тоже поможете? Стены вон надо штукатурить, полы перестилать.

Он посмотрел на меня с ленцой. А я при чём? Это твоя квартира, ты и делай.

Я сжала зубы. Это ваши родственники всё разнесли. Вы с матерью их пустили. Так что извольте участвовать.

Он хмыкнул, но с места не сдвинулся. Мать, услышав разговор, вышла из комнаты.

Серёжа, правда, помоги, – сказала она робко.

А иди ты, – огрызнулся он. Я тебе не мальчик на побегушках. Хочешь – сама вкалывай.

Я посмотрела на мать. Она отвела глаза. В этот момент я поняла, что ничего не изменилось. Она по-прежнему под каблуком у этого человека. И никакого «нового начала» не будет.

Но я решила не опускать руки. Потихоньку, шаг за шагом, я приводила квартиру в порядок. Купила новые обои, договорилась с мастером, который заделал стены. Сама покрасила полы на кухне. Купила новую сантехнику. Деньги таяли, но я не жалела. Это был мой дом, и я хотела, чтобы он снова стал красивым.

Мать иногда помогала, иногда нет. Всё зависело от настроения Сергея. Если он был в духе, она могла целый день возиться со мной. Если нет – сидела с ним на кухне и молчала. Я перестала на что-то надеяться. Просто делала своё дело.

Через месяц квартира начала обретать прежний вид. Конечно, не всё удалось восстановить. Бабушкины сервизы были разбиты безвозвратно. Но стены стали чистыми, полы ровными, сантехника новой. Я даже купила несколько новых вещей, чтобы заменить испорченные.

Однажды вечером, когда я сидела на кухне и пила чай, зашла мать. Села напротив, молчала долго, потом сказала:

Тань, я хочу извиниться. За всё.

Я посмотрела на неё. Замки, суд, листовки, работа – за всё?

За всё, – кивнула она. Я была дурой. Думала, что так будет лучше для всех. А получилось – хуже для тебя. Прости, если сможешь.

Я молчала. Слова извинения не могли стереть то, что было. Но в её глазах стояли слёзы, и я вдруг поняла, что она действительно сожалеет. Может, не за всё, но за многое.

Я не знаю, мама, – ответила я честно. Я попробую. Но не обещаю, что всё будет как раньше. Потому что раньше уже не будет никогда.

Она кивнула, вытерла слёзы и ушла в свою комнату. Я осталась одна, глядя в темноту за окном. Где-то там, за этими окнами, была моя новая жизнь. Без Руслана, без Инны, но с матерью и её мужем. И нужно было как-то учиться жить дальше.

Прошло ещё два месяца. Я восстановилась на работе, теперь уже на полную ставку. Начальник, увидев, что скандалы прекратились, вернул меня к клиентам. Деньги потекли, и я смогла немного выдохнуть. Квартира постепенно наполнялась уютом.

Сергей по-прежнему сидел на кухне и смотрел телевизор. Я перестала обращать на него внимание. Мать иногда помогала, иногда нет, но по крайней мере перестала устраивать скандалы. Мы жили как соседи по коммуналке: каждый сам по себе, но под одной крышей.

Однажды, возвращаясь с работы, я встретила в подъезде бабу Шуру. Она обрадовалась мне, затащила к себе на чай.

Ну как ты, дочка? – спросила она, наливая чай.

Нормально, баба Шура. Живу потихоньку.

А мать как? Не обижает?

Я пожала плечами. Не обижает. Но и не радует. Так, существуем рядом.

Баба Шура покачала головой. Тяжело тебе. Но ты держись. Ты сильная, я знаю.

Я улыбнулась. Спасибо вам за всё. Если бы не вы, я бы не выжила.

Она махнула рукой. Брось. Я сделала, что могла. А теперь ты сама справляйся.

Я допила чай и пошла домой. В подъезде было тихо, только где-то наверху играла музыка. Я поднялась на свой этаж, открыла дверь. В прихожей горел свет, из кухни доносился голос Сергея – он с кем-то разговаривал по телефону. Мать сидела в комнате и смотрела телевизор.

Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и легла на кровать. Странно, но впервые за долгое время я почувствовала что-то похожее на покой. Квартира была моей. Я отстояла её. Да, пришлось заплатить высокую цену. Но я это сделала.

В дверь постучали. Мать.

Тань, ужинать будешь?

Я открыла. Она стояла с тарелкой в руках – суп, котлеты, салат. Как в детстве, когда она ещё была моей мамой.

Спасибо, – сказала я, беря тарелку.

Она кивнула и ушла. Я смотрела на еду и думала: может, действительно возможно начать сначала? Может, не всё потеряно?

Я не знала ответа. Но впервые за долгое время у меня появилась надежда.

После того вечера, когда мать впервые за долгое время принесла мне ужин, что-то начало меняться. Незаметно, по капле, но отношения между нами стали теплее. Она перестала проводить всё время на кухне с Сергеем, чаще выходила ко мне, спрашивала о работе, о планах. Я отвечала коротко, но не грубо. Полного доверия не было, но лёд тронулся.

Сергей, напротив, становился всё мрачнее. Его раздражало, что мать уделяет мне внимание, что я хозяйка в доме, что он здесь никто. Он всё чаще уходил из дома, возвращался поздно, иногда выпивший. Мать молчала, но я видела, как она переживает.

Однажды вечером, когда я вернулась с работы, в квартире было непривычно тихо. Сергея не было, мать сидела на кухне одна, смотрела в окно.

Ушёл, – сказала она, не оборачиваясь. Собрал вещи и ушёл. Сказал, что не может больше жить в доме, где он чужой.

Я села напротив. А ты как?

Она повернулась, и я увидела, что она плачет. Не знаю, Таня. Тридцать лет вместе. А теперь – одна.

Я молчала, не зная, что сказать. Жалеть её? Она предала меня, была на стороне этих людей. Но сейчас передо мной сидела просто старая женщина, которую бросил муж.

Ты его любишь? – спросила я.

Мать горько усмехнулась. Люблю? Привыкла, наверное. Он не подарок был, но всё же муж. А теперь... – она махнула рукой. Пусть идёт. Может, так и надо.

Я встала, налила ей чай. Пей. Всё наладится.

Она посмотрела на меня с благодарностью. Спасибо, дочка. Ты у меня хорошая. А я дура была.

Я не стала спорить. Просто сидела рядом и пила чай. Впервые за многие годы мы были вдвоём, как мать и дочь.

Сергей объявился через неделю. Пришёл, когда я была на работе. Мать рассказала, что он просился обратно, но она не пустила. Сказала, что всё кончено. Он кричал, угрожал, но она вызвала полицию, и он ушёл. Я не знала, радоваться или огорчаться. С одной стороны, его уход облегчал жизнь. С другой – мать осталась одна, и это накладывало на меня новую ответственность.

Прошло ещё два месяца. Мы с матерью постепенно привыкали жить вдвоём. Она готовила, убирала, я работала, платила за квартиру. Иногда мы смотрели телевизор вечерами, иногда молчали каждая в своей комнате. Это было не идеальное счастье, но мирное сосуществование.

На работе всё наладилось. Начальник даже повысил меня, сказал, что я хорошо справляюсь. Денег стало чуть больше, и я смогла наконец закрыть кредит за машину. Жизнь входила в нормальную колею.

Однажды, когда я возвращалась с работы, в подъезде меня окликнул дядя Коля.

Татьяна, погоди, – сказал он. Я тебя давно хотел спросить. Ты как вообще? Соседи говорят, мать с тобой живёт, а те мужики съехали.

Я кивнула. Да, всё так. Спасибо вам ещё раз за помощь в суде.

Он махнул рукой. Да брось. Я рад, что у тебя всё хорошо. А то эти... – он покачал головой. Не люди, а звери.

Я улыбнулась и пошла дальше. В лифте подумала: странно, но чужие люди оказались добрее, чем родные. Баба Шура, дядя Коля, Илья Андреевич – они помогали бескорыстно, просто по-человечески. А мать, сестра по крови, предала.

Но сейчас она пыталась искупить вину. И я решила дать ей шанс.

В субботу мы с матерью поехали на кладбище к бабушке. Давно пора было, всё не могли собраться. Мать купила цветы, я – венок. Стояли у могилы молча, каждая думала о своём.

Бабушка меня простит? – вдруг спросила мать тихо.

Я посмотрела на неё. За что?

За всё. За то, что не уберегла тебя, за то, что с этими связалась, за то, что предала.

Я вздохнула. Не знаю, мама. Бабушка добрая была. Наверное, простила бы. Она вообще умела прощать.

Мать заплакала. Я обняла её впервые за много лет. Мы стояли вдвоём у бабушкиной могилы, и я чувствовала, как уходит боль. Не вся, но часть её.

Дома нас ждал сюрприз. В дверь позвонили, я открыла – на пороге стояла Инна. Одна, без Руслана, без детей. Похудевшая, злая.

Чего тебе? – спросила я, не пуская.

Поговорить надо, – буркнула она. Пусти, не на лестнице же.

Я посторонилась. Инна прошла на кухню, села. Мать вышла из комнаты, увидела её и замерла.

Ты зачем пришла? – спросила мать.

Инна усмехнулась. Проведать. Посмотреть, как вы тут живёте. Слышала, Сергей ушёл? Бросил тебя, Лена?

Мать побледнела. Это не твоё дело.

Моё, – огрызнулась Инна. Ты мне обещала квартиру, помнишь? Говорила, что Таньку уговоришь, что всё будет. А где квартира? Мы теперь с детьми по углам мыкаемся, Руслан пить начал, работы нет. А вы тут чаи гоняете.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Они ещё и претензии предъявляют?

Инна, ты вообще понимаешь, что ты говоришь? – спросила я. Вы самовольно вселились, разнесли квартиру, угрожали мне, судились – и после этого ты приходишь и требуешь квартиру?

А что? – Инна вскочила. Мы имеем право! Дети растут, а тут метры простаивают! А ты одна, ни мужа, ни детей, куда тебе столько?

Мать вдруг встала между нами. Замолчи, – сказала она твёрдо. Уходи отсюда. И не смей больше приходить. Таня – хозяйка. И я с ней. А ты мне никто.

Инна опешила. Ты что, Лена? Совсем сдурела? Это же я, Инна, жена твоего сына!

А мне плевать, – отрезала мать. Я свою дочь предала один раз. Больше не буду. Убирайся.

Инна выругалась, но ушла. Дверь захлопнулась, и мы остались вдвоём. Мать повернулась ко мне, в глазах стояли слёзы.

Прости, дочка. За всё прости.

Я обняла её. Это был новый шаг. Маленький, но важный.

Прошёл год. Многое изменилось. Я встретила мужчину. Странно, но мы познакомились в том самом суде. Он был помощником судьи, видел всё это разбирательство, а потом подошёл ко мне в коридоре, спросил, всё ли в порядке. Мы разговорились, потом встретились снова, и как-то незаметно стали встречаться.

Павел оказался хорошим человеком. Вдовец, у него дочь-подросток Катя. Они жили вдвоём, и я постепенно влилась в их жизнь. Мы часто проводили время вместе, ходили в кино, гуляли в парке. Катя сначала стеснялась, потом привыкла. А через полгода Павел сделал мне предложение.

Ты согласна? – спросил он, стоя на коленях в моей гостиной.

Я посмотрела на мать, которая стояла в дверях и улыбалась. Да, – сказала я. Согласна.

Свадьбу играли небольшую, в кругу близких. Баба Шура, дядя Коля, Илья Андреевич, несколько друзей с работы. Мать помогала готовить, суетилась, была счастлива. Павел относился к ней уважительно, и это грело душу.

А через несколько месяцев я узнала, что беременна. Когда я сказала матери, она заплакала. Теперь уже от радости.

Бабушка бы радовалась, – сказала она сквозь слёзы. Ты будешь хорошей матерью.

Я и сама не верила своему счастью. Ведь когда-то мать называла меня пустоцветом, говорила, что никому не нужна. А теперь у меня был муж, скоро будет ребёнок, и своя квартира, отвоёванная в тяжёлой битве.

Однажды, уже будучи на шестом месяце, я сидела на кухне и пила чай. Зашла мать, села напротив.

Тань, я хочу тебе сказать, – начала она. Ты знаешь, я много думала о том, что было. И поняла одну вещь.

Какую? – спросила я.

Счастье не в метрах квадратных, – сказала она тихо. И не в деньгах. Оно в людях, которые рядом. Я это поздно поняла, но лучше поздно, чем никогда.

Я кивнула. Да, мама. Лучше поздно.

Мы сидели и молчали, глядя в окно. За окном был вечер, зажигались фонари, где-то лаяли собаки, играли дети. Обычная жизнь. Та, которую я отстояла.

На следующей неделе мы с Павлом перевезли его вещи в мою квартиру. Теперь это была наша общая квартира. Мать переехала в комнату, которую раньше занимал Сергей. Кате выделили мою бывшую комнату, а мы с Павлом обосновались в бабушкиной, самой большой и светлой.

Квартира наполнилась новыми голосами, смехом, детскими игрушками. Бабушкины фотографии висели на стенах, и мне казалось, что она смотрит на нас и радуется.

В воскресенье мы все вместе поехали на кладбище. Павел, Катя, мать и я. Стояли у бабушкиной могилы, молчали.

Спасибо тебе, бабушка, – сказала я вслух. За всё спасибо. Ты меня спасла.

Мать заплакала. Катя прижалась ко мне. Павел обнял за плечи. Мы были вместе. Семья. Настоящая, не по крови, а по духу.

Когда мы вернулись, у подъезда нас ждал сюрприз. На лавочке сидела мать. Не моя, а та, другая. Лена. Сгорбленная, старая, с пакетом в руках.

Она поднялась, увидела нас, замялась.

Таня, – сказала она тихо. Я пришла... внуков посмотреть. Говорят, ты беременна.

Я посмотрела на Павла. Он молчал, ждал моего решения. Посмотрела на мать. Та отвернулась, чтобы не видно было слёз.

Подойди, – сказала я.

Она подошла, робко, неуверенно. Я взяла её за руку.

Пойдём в дом. Чай пить.

Она заплакала. Я обняла её. Всё когда-то бывает в первый раз. Даже прощение.

Мы зашли в подъезд, поднялись на лифте. Я открыла дверь своим ключом, и мы вошли в квартиру. В мою квартиру. Которая теперь была полна жизни, тепла и надежды.

Ну вот, мама, – сказала я. Проходи. Тут теперь твои внуки будут жить. Если захочешь, конечно.

Она кивнула, вытирая слёзы. Захочу, Таня. Очень захочу.

Вечером мы сидели все вместе за большим столом. Мать Лена, мать Татьяна, Павел, Катя и я. Говорили о всякой всячине, смеялись, пили чай с пирожками. И в какой-то момент я поймала себя на мысли, что счастлива. По-настоящему, глубоко, несмотря ни на что.

Бабушка с фотографии на стене смотрела на нас и улыбалась. Я знала, что она гордится мной. Я не сломалась. Я выстояла. И теперь у меня есть всё, что нужно для счастья.

Ночью, когда все разошлись, я вышла на балкон. Стояла, смотрела на звёзды, гладила живот, где росла новая жизнь. И думала о том, какой длинный путь я прошла. От затравленной женщины, которую не пускали в собственный дом, до хозяйки своей судьбы.

В дверь постучали. Павел.

Иди спать, – сказал он мягко. Завтра новый день.

Я кивнула, обняла его и пошла в комнату. Засыпая, я слышала, как тикают часы на стене, как дышит во сне Катя за стеной, как ворочается мать. Обычные звуки обычной жизни. Моей жизни. Которую я отстояла.

И это было только начало.