моей доченьке на 8 марта, посвящается
"Пап, у нас по ночам кто-то бегает по чердаку."
Любаша сказала это совершенно буднично, как будто сообщает, что чайник закипел.
За столом стало тихо ровно настолько, чтобы каждый успел представить себе своё. Я, как человек морской закалки и одновременно айтишник с трудовой травмой психики, первым делом представил не зверя, а источник системной ошибки. Потому что если ночью где-то начинается топот, а штатная кошка не реагирует, значит проблема глубже. Либо в железе, либо в архитектуре, либо в мироустройстве.
Мы сидели в доме, который Ярослав почти построил. Это очень важная стадия – почти построил. Дом уже стоит, живёт, кормит гостей запахом жареного мяса и пирогов, но одновременно всем своим видом говорит, что хозяин программист. То есть основная система работает, а косметические обновления перенесены на следующий релиз. Где-то стены ещё ждут покраски, где-то обои только мысленно наклеены, а полы смотрят на тебя так, будто готовы, но не окончательно.
Дом стоял в коттеджном посёлке под Калугой, в десяти минутах езды от города, и в этом была особая прелесть. С одной стороны – тишина, воздух, простор. С другой – если тебе вдруг понадобится срочно что-то серьёзное, например хлеб, гвозди или успокоительное после рассказа о чердачном топоте, то цивилизация рядом.
Любаша сидела во главе стола не потому, что назначила себя главной, а потому, что такие люди сами собой становятся центром. Её все любили не по обязанности, а по удобству души. Возле таких женщин у людей сразу выпрямляется настроение. Она и хозяйка была замечательная, и жена верная, и добрая до того, что ей можно было доверить даже спор между взрослыми людьми. Она его не выиграет, но всем станет стыдно.
– Какой ещё топот? – спросил я.
– Как будто крупная кошка, – сказала Любаша. – Прямо ночью. Пробежит и затихнет. Потом опять.
Я посмотрел на Стружку. Стружка лежала в комнате с таким выражением морды, будто уже давно поняла бессмысленность человеческой тревожности. Это была кошка пятнистая, ласковая, подобранная Яром буквально с помойного сюжетного поворота. Когда-то он пошёл выносить мусор, а обратно вернулся с котёнком на шее и с лицом человека, который понял, что Вселенная опять приняла решение без него.
– А Стружка? – спросил я.
– А Стружка никак, – сказала Любаша. – Вообще. Спит, как акционер.
– Может, она в доле, – тихо сказал Алёша.
Он сидел с телефоном, но я давно заметил, что современные дети могут смотреть в экран и при этом участвовать в разговоре точнее, чем взрослые, которые специально сняли очки для внимательности. Алёше пятнадцать лет, возраст сложный, но удобный для наблюдений. Он уже всё понимает про политику, капитализм, историческую несправедливость и устройство общества, но ещё не всегда понимает, куда делись его носки. Любашу он любит искренне, а с Ириной они борются за моё внимание так, будто я последний адекватный мужчина на большой льдине.
– В доле с кем? – спросила Ирина.
– С чердаком, – сказал Алёша. – Или с тем, кто эксплуатирует жилплощадь без оформления.
Ирина фыркнула.
– Всё, началось. Сейчас он скажет, что у вас на чердаке нелегальный трудящийся.
– А что, – сказал Алёша, – если существо работает по ночам, а днём его не видно, это уже подозрительно.
– Я вообще другое хотела спросить, – сказала Ирина и тут же спросила, как всегда без подогрева. – А он большой?
– Кто? – не понял Ярослав.
– Ну этот, который бегает. Если крупная кошка, то насколько крупная? С овчарку или уже с ипотеку?
Ярослав, как и положено человеку, который строит дом своими руками и разговаривает только по делу, некоторое время молчал. Он вообще был хороший муж. Не многословный, не суетливый, с лицом человека, который сначала семь раз проверит, потом один раз скажет. Такие люди не производят впечатления разговорчивых, зато дом от них получается настоящий.
– Чердак я смотрел, – сказал он. – Следов нет.
– Вот это мне нравится, – сказал я. – Есть топот, нет следов. Уже не бытовая история, а хорошая семейная мистика.
Тут вошла Татьяна, мама Ярослава, с таким видом, будто сейчас внесёт в обсуждение здравый смысл, швейный порядок и одновременно рассаду. Женщина она была обстоятельная. Такие могут за один день пришить пуговицу, посадить морковь, вылечить собаку и ещё спросить, почему молодёжь неправильно хранит укроп.
– У вас вечно всё сложно, – сказала она. – Это, может, доски играют.
– Ночью? – спросила Любаша.
– А когда им ещё играть? Днём у людей дела.
Марина, сестра Ярослава, которая училась в Японии и поэтому периодически смотрела на русскую жизнь как на особенно длинный культурный фестиваль, осторожно достала из сумки какие-то японские сладости и сказала:
– В Японии в таких случаях считают, что в доме живёт дух.
– У нас тоже, – сказал я. – Только у нас его сначала пытаются поймать, потом накормить, а потом прописать через знакомых.
Паша, муж Марины, про которого в семье все знали только то, что он как будто тоже из айти, кивнул с видом человека, который привык не спорить с размытыми формулировками.
– Можно камеру поставить, – сказал он.
– Вот! – оживился Алёша. – Нормальный подход. Техника, наблюдение, доказательная база.
– Я вас умоляю, – сказала Ирина. – Сейчас вы поставите камеру, а там окажется мышь. И что? Будем всем рассказывать, что нас терроризировал маленький грызун?
– Мышь так не топает, – сказала Любаша.
– Это смотря какая у неё самооценка, – заметил я.
Все засмеялись, даже Ярослав немного улыбнулся. А я смотрел на Любашу и думал, что вот за это её и любят. Она не суетится вокруг себя, не требует внимания, не собирает его специальной ложкой, а всё равно именно к ней сходятся разговоры, взгляды и семейный воздух. Есть женщины, возле которых всем хочется сидеть подольше, даже если обсуждают чердак, обои и неизвестную ночную силу.
– Пап, ты же моряк, – сказала Любаша. – Вот скажи честно, что это может быть?
Я откашлялся. Когда тебя просят высказаться как моряка, ты невольно выпрямляешь спину, даже если сидишь на дачной табуретке возле салатницы.
– На флоте, – сказал я, – если ночью сверху слышен топот, есть два варианта. Либо кто-то бегает. Либо тебе кажется, что кто-то бегает, а потом выясняется, что бегает всё-таки кто-то. Морская практика тут беспощадна.
– Очень помог, – сказала Ирина.
– Я ещё не закончил. В доме, где живут хорошие люди, посторонние звуки часто появляются не от беды, а от жизни. Дом привыкает. Доска усыхает, балка отвечает, ветер что-то переносит, крыша думает о своём. А если в доме есть любовь, кошка и незаконченный ремонт, там вообще постоянно что-то происходит.
– То есть это романтический топот? – спросила Марина.
– Это семейный, – сказал я. – Самый серьёзный.
– А если это всё-таки зверь? – спросила Татьяна.
– Тогда, – сказал Алёша, – надо вести переговоры.
– С кем? – спросила Ирина.
– С угнетённым чердачным населением.
– Господи, – сказала Ирина. – Серёжа, это твой сын.
– Конечно мой, – сказал я. – Чужой бы не выдержал такого накала мысли.
Стружка в этот момент лениво открыла один глаз, посмотрела на нас всех с жалостью и снова закрыла. Это был взгляд существа, которое давно поняло: если люди не могут отличить реальную угрозу от семейного вечера, то помогать им уже поздно.
Потом разговор ушёл, как и положено хорошему застолью, в сторону. От чердака – к обоям. От обоев – к тому, что Яру надо закончить ремонт. От ремонта – к ценам на ламинат. От ламината – к тому, что в советское время, как пояснил Алёша, вещи делались надёжнее, потому что труд ещё не был окончательно унижен маркетингом. Оттуда – к японским вкусняшкам, которые привезла Марина. Потом к собакам Татьяны. Потом к тому, как Ирина на страусовой ферме решила обнять страуса из чистой любви к животному миру, а страус отнёсся к этому без должной сердечности.
– Я просто хотела показать, что не все люди опасны, – объяснила Ирина.
– Ты ему это как-то поздно сообщила, – сказал я.
И опять все смеялись.
А я смотрел на Любашу. На её спокойное лицо, на то, как она поправляет тарелки, как слушает всех сразу, как смеётся не громче других, но теплее. И подумал, что, может, весь этот чердачный топот потому и появился, что дом достраивается не досками, а жизнью. Когда в нём собираются свои, когда спорят, подшучивают, вспоминают, строят планы, когда дочь приезжает к отцу, брат ерепенится от нежности, муж молчит надёжно, а любимая женщина говорит быстрее, чем успевает подумать, но зато живёт всем сердцем.
Я поднял бокал и сказал:
– Любаша, если у тебя на чердаке и правда кто-то бегает, то я желаю, чтобы это всегда был только шум жизни, а не тревоги. Чтобы в доме у вас стучало, скрипело и шуршало только то, что положено счастливому дому. Чтобы Яр всё достроил, ты всё украсила, Стружка так и не начала ловить мышей по принципиальным соображениям, а мы ещё много лет приезжали к вам и обсуждали такие важные вещи, без которых семья была бы просто группой людей с одинаковыми фотографиями. С 8 марта тебя, дочка. Ты у нас умная, добрая и такая, возле которой даже чердак, похоже, не может молчать.
Любаша засмеялась, а потом вдруг встала, обняла меня и сказала:
– Пап, если ночью опять затопает, я теперь буду думать, что это дом радуется.
И, честно говоря, это было лучше любого технического объяснения.